Шрифт:
— Ты дрожишь, Габи, — его голос прозвучал совсем тихо, почти шепотом, но в этой тишине каждое слово падало на нервы, как капля раскаленного металла.
— Отнюдь, — попыталась возразить я, но голос предал меня, выдав с головой.
Райан горько и коротко усмехнулся. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на губах, а затем он медленно, словно давая мне время оттолкнуть его, протянул руку. Его ладонь легла мне на щеку. Кожа у него была горячей — обжигающе контрастной с ледяной атмосферой арены, в которой мы проводили целые дни. Пальцы чуть коснулись скулы, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. От этого простого, но невероятно интимного движения у меня внутри всё оборвалось.
— Хватит притворяться сильной, когда ты рядом со мной, — произнес он чуть слышно. — Я вижу, как ты держишься. Вижу, как этот твой чертов объектив дрожит, когда ты смотришь на меня через стекло.
— Я не могу иначе, Райан... — выдохнула я, чувствуя, как глаза защипало от подступивших слез. — Если мы перейдем эту черту окончательно, пути назад не будет. Ни для меня, ни для тебя.
— А я больше не хочу возвращаться назад, — его голос дрогнул, обнажая ту самую трещину в броне, которую я когда-то случайно поймала в объектив. — Ты — единственное живое, что есть у меня в этой чертовой рутине.
Его губы накрыли мои. В этот раз в поцелуе не было той безумной спешки, что в темном коридоре. Он был медленным, тягучим и отчаянным, как выдох после долгого погружения на глубину. Мои руки сами нашли дорогу под его куртку, пальцы вжались в жесткие мышцы спины, чувствуя каждый удар его бешено бьющегося сердца.
Райан
Ее губы ответили на мой поцелуй так жадно, что весь мир вокруг мгновенно стерся, сузившись до размеров этого тесного кабинета. Не существовало больше ни недовольного отца, ждавшего от меня идеальной статистики, ни тренера с его тактическими схемами, ни грозящего нам разоблачения.
Была только Габриэла. Ее горячее дыхание, путающееся в моих волосах, ее дрожащие пальцы, которые бешено сжимали ткань моей одежды, впечатывая меня в ее тело, будто я был ее единственным спасением в этом шторме.
Я подхватил ее за талию, резким движением отрывая от пола и усаживая на край массивного стола. Она судорожно ахнула, но тут же туго обвила ногами мои бедра, притягивая меня еще ближе, стирая последние миллиметры пространства. Каждый ее изгиб, каждое соприкосновение тел отзывалось в моей крови диким, ослепляющим пожаром.
Мои губы сорвались с ее рта ниже — по влажной, горячей линии шеи, заставляя ее запрокинуть голову, выгнуться дугой и издать прерывистый, сорванный стон. Я чувствовал, как под моими пальцами дрожит ее кожа, как она впивается ногтями в мои плечи, теряя над собой всякий контроль. Все преграды, которые мы так старательно выстраивали неделями, рушились под натиском этой ненасытной, выстраданной близости.
— Райан... пожалуйста, — прошептала она, и в ее голосе смешались мольба, острая потребность и абсолютное, слепое доверие.
Я больше не мог сдерживаться. Руки сами нашли застежки ее одежды, срывая барьеры, обнажая ее горячее, трепещущее тело под моими ладонями. Я опустился ниже, лаская ее губами и языком так жадно и бесстыдно, что она задохнулась от накатившей волны удовольствия, судорожно вцепившись пальцами в мои волосы и пытаясь заглушить крик, рвущийся наружу.
Вспышка адреналина ослепляла. Я поднялся, тяжело дыша, согнанный с ума ее взглядом, в один миг избавился от мешающей одежды и вошел в нее — глубоко, уверенно, до предела заполняя ее горячее, сжимающееся пространство.
Это уже не был просто запретный роман. Каждый мой толчок, каждый ее надрывный стон в темноте кричали о том, что мы сжигаем все мосты. Мы двигались в безумном, рваном ритме, теряя рассудок, пока где-то на самом дне не взорвалась ослепительная искра абсолютного, сносящего крышу освобождения.
В тишине пустой тренерской комнаты, укутанные в густой полумрак и сбитое на двоих дыхание, мы лежали переплетенные, чувствуя, как бешено стучат наши сердца. Я прижимал ее к себе так крепко, словно боялся, что утренний свет сможет забрать ее у меня.
Мы оба знали: пути назад больше нет. Но впервые в жизни мне было абсолютно плевать на любые правила этого мира
Глава 10. Утренний свет и тени
Габриэла
Утро на арене «Северный» пахло по-прежнему — озоном, кофе из автомата и мокрой резиной. Но для меня этот воздух стал другим. Я сидела на том же пластиковом сиденье трибуны, в том же пуховике, с тем же «никоном» в руках, но внутри меня словно переключили тумблер.