Главный филамент вспыхнул с головы до солнечного сплетения. Материальная часть ещё оставалась незавершённой, тонкой, местами рваной, но путь почти обрёл единство. Система вернулась в состояние равновесия. Эклиптики возникли на своих местах. Сателлиты продолжили движение. Кристаллы Воплощений обрели цвет.

Вокруг моей воли остался лишь тонкий слой чуть более, как мне казалось, покорного Искажения.

Давление Атрибута и двадцатый уровень.

Я справился!

И тут же блеванул кровью. Она не упала бесшумно, потому что я услышал, как её капли тяжело коснулись камня внизу. А значит, и пол подо мной всё-таки есть. Крайне полезное знание, особенно когда висишь и никак не можешь им воспользоваться.

Кокон вокруг тела продолжал истончаться. Чёрные слои Искажения втягивались в кожу и второе Средоточие, оставляя после себя пятна на цепях и обнаружившихся стенах. Всё больше звуков наполняло пространство: чужое дыхание, хруст Камня, скрежет звеньев. От последнего тут же заболели руки — будто бы до того мне её недоставало…

А Ренегат всё рядом стоял. Его белая каменная ладонь лежала на остатках кокона. Однако теперь она выглядела не гладкой. Под поверхностью медленно двигались тёмные бугры. Они собирались у пальцев, ползли к запястью и исчезали в серой части руки. Камень пытался вернуть цвет, но получалось, откровенно говоря, паршиво.

Отступник смотрел на всё это дело с искренним восхищением. Которое ещё и выплеснул чуть погодя восклицанием:

— Оно живое!

Голос прозвучал глухо, словно камеру всё ещё обволакивали крохи мглы.

Я сплюнул кровь и прохрипел:

— Соболезную.

Ренегат перевёл взгляд на меня и улыбнулся. Затем взял за подбородок белыми пальцами и поднял голову. Сил на сопротивление не нашлось. Даже глаза держать открытыми удавалось с трудом, благо, что света вокруг теперь хватало. Его продолжали источать руны на браслетах вместе с теми бурыми жилами, что проросли через цепи в стену.

Камера оказалась небольшой. Всего-то метров шесть в длину и четыре в ширину. Чёрный камень стен местами изгибался странно, будто его размягчили подобно глине, а затем забыли выправить, придав верную форму. Входа я сперва не увидел. Только когда Отступник повернул голову, за его плечом обозначилась едва приметная узкая щель. Она разрезала стену под углом, долго смотреть на который отчего-то становилось слишком неприятно.

Хотелось бы ошибиться, но что-то внутри шептало: «Мы внутри Аномалии».

— Двадцатый, — Отступник утвердил, не спрашивая. — Давление? — а это уже вопросом звучало.

Я попытался освободить подбородок, но пальцы держали чересчур крепко, цепко. Пришлось ограничиться словами, выплюнутыми сквозь зубы:

— Отпусти — покажу.

— Нет.

Он провёл большим пальцем по моей щеке. Камень царапнул кожу, но тут же остановился. Белая поверхность на пальце чуть потемнела.

— Ты изменил меня, — почти благоговейно произнёс Ренегат.

— Могу обернуть всё вспять. Нужен лишь меч, свободные руки и пара вздохов.

— Не можешь, даже если бы я позволил. Оно уже внутри.

— Тогда к лекарю. Змея с удовольствием проведёт новый приём.

Улыбка исчезла.

Хорошо-то как! Значит, Лаврия шрамы оставила далеко не только на теле, а задела ублюдка прямо-таки за живое, может он даже Отравление Атрибутом схлопотал.

Отступник отпустил лицо и обошёл меня. Шаги звучали странно. Один тяжёлый, второй мягче. Каменная нога? Раньше обе вроде бы выглядели человеческими. Я попытался повернуть голову, но мало того, что положение не позволило, так ещё и шея отозвалась пронзительным уколом от свежевоплощённого филамента.

Он остановился за спиной. Положил ладонь между лопаток. Чужая Сила миновала одежду и прошла через кожу неприятным холодом. Камень не просто покрывал руку Отступника. Похоже, Атрибут заменял её полностью — кости, сосуды, нервы. А бурые жилы, наверное, выполняли роль этакого связующего звена между этим протезом, плечом и Средоточием.

Ренегат надавил сильней. Моё Искажение внутри шевельнулось, ощутив в чуждом Камне нечто родственное — не себя целиком, а след, вкус, оттенок, отпечаток. Предел знает, как верно это было обозвать.

А Отступник всё продолжал давить — он искал Главный филамент.

Я дёрнулся. Цепи качнулись. Рёбра хрустнули.

Отступник ещё сильнее прижал ладонь:

— Спокойно.

— Обязательно. Сразу после того, как ты уберёшь руку, — огрызнулся я.

— Он ещё не готов.

— Кто? — тут норов пришлось поумерить, потому как мозг уже отказывался самостоятельно вникать в ахинею, которую нёс собеседник.

— Филамент.

Голос изменился — голод, который мне ранее только казался, вышел наружу, показав свой оскал.