Шрифт:
А потом, вопреки здравому смыслу, я привез Мэдди к себе. И все же я не могу заставить себя пожалеть об этом.
Ей сейчас нужна поддержка, и я хочу быть тем, кто ее даст.
Она ерзает на диване и гладит Миста, когда тот просыпается. Она так бережно с ним обращается, что отвести взгляд невозможно.
— Мой отец ушел, когда мне было четыре, — бормочет она, разрушая наш пузырь тишины.
Глаза по-прежнему прикованы к экрану, но я знаю — фильм она не смотрит.
— Он был плохим отцом. Я не помню, чтобы он меня целовал, обнимал или играл со мной. Может, и было, но я этого не помню. Тогда он был маминым парнем, и она неожиданно забеременела. — Она делает неровный вдох. — Я была случайностью. Это многое объясняет.
— Это не оправдывает ни единого поступка твоего отца, — твердо говорю я, хотя не уверен, что сейчас она мне верит. — В этом нет твоей вины. Ни в чем.
— Честно, я даже не понимаю, почему он вообще так долго с нами оставался. — Она пожимает плечами, словно не может представить, что кто-то мог бы быть рядом с ней по собственной воле.
Этот ублюдок еще счастливчик, что вообще жив.
— Мама была слишком наивной и не видела, сколько вреда он причинил. Я этого не помню, но брат рассказывал, что он каждые несколько месяцев терял работу. Маме приходилось платить за все, так что, наверное, теперь я понимаю, почему он все-таки оставался. Ему не нужно было и пальцем шевелить, а мама никогда на него не давила.
Я вырос в семье, где родители любили друг друга и своих детей, и не могу сказать, что мне знакомо то, через что она прошла. Но видеть Мэдди сломленной, на грани слез, — все равно что чувствовать, как мне разрывают грудь и вырывают сердце.
Я ненавижу, что она до сих пор расплачивается за отца, который никогда не заслуживал им быть.
Я придвигаюсь ближе на диване, пока мое колено не касается ее — просто чтобы она знала, что я рядом. Что я слушаю. Что я не уйду.
Она не отстраняется.
— Даже когда я еще жила с родителями, больше всего обо мне заботился Сэмми, — говорит она, и я невольно испытываю уважение к ее брату. Уверен, ему было непросто. — Он водил меня в школу, на балет, играл со мной, покупал мне одежду и иногда даже оплачивал мамины счета. Я чувствую себя скорее его дочерью, чем сестрой.
— И это плохо? — мягко спрашиваю я.
Она пожимает плечами, открывает рот, будто хочет что-то сказать, но тут же закрывает его. Я не давлю. Когда она будет готова говорить, я буду рядом.
В фильме, который мы не смотрим, взрывается машина, и она говорит:
— Сначала я была счастлива все время быть с ним. И с его девушкой тоже. Я росла в хорошей семье, с друзьями и любовью — это гораздо больше, чем я могла бы ожидать, учитывая мое раннее детство.
— Но, — подталкиваю я.
— Но. — Она криво улыбается и качает головой. — Я чувствую себя такой неблагодарной дрянью.
— Эй. — Я слегка толкаю ее колено своим. — Ты, может, и бываешь вредной, но точно не из-за этого. Скажи, что не так.
Еще несколько мгновений тишины — и она произносит:
— Я чувствую себя пиявкой.
Я хмурюсь.
— Как это?
Она снова качает головой, и я еще раз мягко толкаю ее колено.
И когда она наконец все вываливает, это меня ломает.
— Я стала проблемой для брата, хотя не должна была. И я знаю, что ты скажешь — что он меня любит и я не его проблема, бла-бла-бла, — и ты прав, но просто выслушай. Он был… — Она делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Мой брат встречался с Грейс, когда все это произошло. Когда ему пришлось оформить надо мной опеку. Они почти расстались из-за этого. Из-за меня. Он не хотел вешать на нее ребенка и все, что с этим связано.
— Но Грейс же его жена, верно? Они не расстались, — вслух размышляю я, надеясь, что правильно помню.
— Нет, не расстались. Слава богу, потому что я люблю Грейс как мать, — объясняет она, и в голосе звучит печаль. — Но это не сделало все проще. У них не могло быть нормальных отношений, потому что рядом был ребенок. Они не могли просто поехать в отпуск или пойти на вечеринку без няни. Я это замечала, Джеймс. Они говорили, что им все равно и что они рады быть со мной, но чувство вины никуда не девалось.
Я киваю — картина прошлого и настоящего Мэдди становится яснее.
— Значит, ты чувствовала себя обузой.
— Да, — подтверждает она. — Они ведь хотели детей. Мой брат и Грейс.
— Но ты говорила, что у тебя есть племянница.
— Да, Лайла. — Она улыбается, произнося ее имя. — Она потрясающая, я люблю ее больше всего на свете. Но они хотели детей — во множественном числе. А могли позволить себе только одного, потому что я была еще одним ребенком, о котором им приходилось заботиться.