— И что это, сударь, значит? Объяснитесь!

Вместо ответа Задонский молча снял с самовара крышку, осторожно наклонил латунный бочонок на бок и... на зеленое сукно стола хлынул сверкающий поток золотых монет...

— Это... что? — лишь через некоторое время смогла выговорить ошарашенная виденьем массы золотых драгоценных кружочков Лиза. — Это... то самое золото тамплиеров?!

— Ну, не совсем, но нечто подобное, — победно улыбнулся Задонский. — Червонцы, как вы изволите видеть, новенькие, а тамплиеры свои сокровища спрятали, если не ошибаюсь, лет шестьсот назад. Есть у меня кое-какие соображения, но, если позволите, я их изложу чуть позже, когда мы всех «призраков» переловим и выведем на чистую воду. Договорились?

Девушка молча кивнула, а репортер выудил из кучи монет небольшой сверток, отложил его в сторону и осторожно развернул... На самой обыкновенной льняной холстинке лежали, переливаясь разноцветными лучистыми огоньками, густо-зеленые изумруды, огненные рубины, холодновато-синие сапфиры и надменно-аристократичные алмазы, навевавшие воспоминания о сверкающих под холодным зимним солнцем льдисто-голубоватых снегах...

— Тут записка... Думаю, это для вас, — Задонский протянул девушке небольшой листочек и деликатно отошел в сторонку, где устало щелкнул портсигаром и со вкусом затянулся папиросой. Тут же, впрочем, спохватился и хотел было не то затушить папироску, не то спросить у дамы разрешения, но, увидев, что Лизе, погруженной в чтение, совершенно не до него, тихо отошел к окну и, приоткрыв форточку, выпустил дым на улицу...

— Вы правы, Аристарх Матвеевич, письмо от отца, — смахнув с ресниц слезы, тусклым голосом сказала Лиза. — Он пишет, что это «честное золото», а драгоценности тоже принадлежат мне. Я теперь, получается, богатая невеста... Только вот откуда все это добро? И кто... за ним охотится? Ведь за ним? Кто убил папу? Вы можете мне объяснить?

— Елизавета Андреевна, я полагаю, в ближайшее время все разъяснится и я смогу ответить на все ваши вопросы, а пока... А пока давайте все это аккуратно спрячем куда-нибудь в надежное место. Найдете какой-нибудь «бабушкин сундучок»?

— Найду. А почему вы уверены, что скоро все разъяснится?

— Так есть кое-какие соображения, — уклончиво ответил репортер и, немного смущаясь, посмотрел на хозяйку и несмело спросил: — Вы позволите мне сегодня ночью подежурить в вашем доме? Или хотя бы под окнами?

— Вы полагаете...

— Да, я, можно сказать, уверен — он снова придет... Обязательно придет.

К вечеру по многочисленным «малинам» и притонам города с быстротой, которой могла бы позавидовать и фельдъегерская почтовая служба Его Императорского величества, разбежался слушок, что некая одинокая дама «нашла в подвале своего дома целое ведро золотых червонцев и прочих драгоценных цацек и собирается срочно, завтрашним же то ли варшавским, то ли берлинским поездом умотать за границу»...

...Задонский уже битых три часа сидел сбоку от окошка, выходившего в сад, и отчаянно боролся с коварной дремотой, поминутно встряхивая головой и осторожно выглядывая из-за портьеры в окно, силясь разглядеть в заливавшей сад темноте какие-либо признаки приближения незваных гостей. Спина затекла и, что называется, разламывалась, да и курить хотелось просто невероятно, но бывший штабс-капитан прекрасно понимал, что по закону подлости стоит ему хотя бы на минутку отлучиться, так непременно какая-нибудь мерзость и произойдет... В саду чуть слышно шелестел листьями деревьев ночной ветерок, на стене сонно постукивали, усердно помогая старику Хроносу, ходики; дело близилось к утру, а ничего «такого» пока так и не произошло. Репортер хотел уж было решительно плюнуть на свою, по-видимому, неудавшуюся затею, выйти в кухню и сладко затянуться крепкой папиросой, как тут же увидел неясную сгорбленную тень, беззвучно плывущую к окну...

Кто-то осторожно подобрался под самое окошко, тихо звякнула сталь, створки дрогнули и с едва слышным скрипом отворились. На две-три секунды воцарилась мертвая тишина — очевидно, злоумышленник вслушивался в темноту спальни, а в следующее мгновение окно заслонила чья-то тень, на Подоконник взобрался человек и присел, собираясь прыгнуть внутрь комнаты. В руке неизвестного матово сверкнул длинный клинок ножа...

Задонский шагнул из-за портьеры и, приставив ко лбу злодея ствол револьвера, негромко скомандовал:

— Нож брось! И в комнату сползай... Только тихо и без глупостей — я ведь не промахнусь...

Далее произошло несколько неожиданное. Вместо того чтобы покорно «сползти» в комнату, незнакомец прыгнул спиной назад, каким-то невероятным кульбитом вывернулся, встал на ноги и рванулся прочь от дома в спасительную темноту сада. Задонский повел дулом револьвера и нажал спуск — в небольшой комнате выстрел прозвучал оглушающее громко, сразу резко запахло порохом. Репортер видел, что беглец на мгновение запнулся, но затем снова побежал.

— Савелий Петрович, стреляй же, голубчик, уйдет ведь! — крикнул в темноту Задонский.

Вместо ожидаемого выстрела где-то около дровяного сарая сначала раздался отчаянный крик старика: «Васька, хватай его, собаку!!!» — а потом раздался непонятный глухой стук, словно кто-то ударил по сухому бревну обухом топора и... все стихло.

— Аристарх Матвеевич, — раздался в наступившей тишине торжествующий голос старика, — мы тут золотую рыбку поймали... Давайте скорее сюда!

Рядышком с дровяным сараем Задонский застал любопытную картину: над поверженным беглецом грозно возвышался, воинственно потрясая охотничьим ружьем, Савелий Петрович, а чуть поодаль смущенно улыбался глухонемой Василий с длинной оглоблей в руках.