А поток, к слову, плотный, я даже не сразу понял, куда попал. Думал, у прях по вечерам тихо, нитка да огонек, а тут, оказывается, собрались чуть ли не главные средства массовой информации всей деревни. Здесь знают, кто с кем и кто у кого, причем узнают раньше самих участников. Им бы желтую газету вести, а не вот это вот всё, тираж разлетался бы за час.

— А эта, с крайнего барака, говорят, загуляла, — сообщила старушка и дунула на пух в ладонях.

— Да с кем тут загуляешь? — худенькая стряхнула очесы с чесалки. — С кем хочется загулять, те все себе на уме.

Все как одна покосились в сторону Корша с главной и грохнули хором. Начальник в этот момент как раз подправлял на дощечке расход ткани на первый крой, а главная стояла над ним с отрезом в руках и что-то подсказывала, и ни один из них ни на что не отреагировал, он не поднял головы, она не сбилась с мысли. Я же сделал вид, что рогоз требует всего моего внимания, и выудил из мешка очередной початок, хотя пуха на тряпке и без меня набралось на перину.

— Кейна видала ночью, — грузная тетка разровняла очесы и потянулась за новой прядью. — Сидит на крыше, жует что-то и хрумкает на всю улицу.

— А чего жует-то? Козинак поди? — оживилась старушка.

— Да какой там, — молодуха расправила ткань на коленях. — Сладости сейчас на нужные дела идут. Вивия вчера только сетовала, что ее стряпню скормили зверьку этому, который погоду предсказывает, чтоб дождя пока не было, а то и так холодно.

Синоптика нашего, стало быть, мы кормили не ради света, а чтобы летал повыше. Логика железная, поспорить не с чем.

— Вот дурак Кейн, — вздохнула главная. — Ему бы Вивию-то охомутать, а он, балбес, всё в лес смотрит. Так бы и сладости каждый день были.

— И не говори, дураки одни кругом, — подытожила старушка.

Все примолкли, каждая, судя по лицам, о ком-то своем, но дальше мыслей вслух не высказывали, только у худенькой чесалка заходила чаще. Корш, услышав про дураков, на секунду оторвался от дощечки, оглядел присутствующих и вернулся к расчетам, видимо, себя в списке не нашел.

Пары часов хватило, пока стемнело окончательно, отрез уже раскроили, и шить сели сразу в две иглы, главная с одного края, грузная тетка с другого, навстречу друг другу, а швы вели вертикальные, ряд за рядом. Я устроился поближе, думал, подскажу, если что, и первым делом узнал, что подсказывать тут попросту некому, самому бы еще кто подсказал.

Мои исколотые пальцы помнят каждый стежок по очесам, а у них на ладонях привязаны шнурком кожаные лоскутки, и иглу они проталкивают не пальцем, а всей ладонью, с упором, одним движением, только нитка свистит. Разметки никакой, пряха просто натянула нить через весь крой, прижала ее камешками, и стежок ровняют по ней, нитка и глаз, больше ничего. Узелки прячут внутрь, в камеру, снаружи шов гладкий, ни одного хвостика.

— Тонковато кладете, подсыпать бы, — сунулся я, когда грузная тетка подбивала пух под очередной ряд.

— Не тонковато, — она даже не взглянула в мою сторону, только прихлопнула слой. — Ты свое одеялко видел? Вот и не учи.

Корш на это только пожал плечами, и дальше мы по большей части сидели невольными слушателями, он изредка черкал на дощечке, а я на всякий случай запоминал, как оно делается правильно, вдруг когда-нибудь снова придется шить самому.

— А Больд-то каков, — молодуха тянула нитку и косилась на соседок. — С Дагной живет, а на свадьбу никого не зовут.

— Да кого им звать, — хмыкнула грузная тетка. — Статую вон ему лепят, вот ее и позовут, будет с кем за стол сесть.

— Тебе бы за десятника, — старушка ткнула иглой в сторону молодой. — Да где его взять, из всей армии один нормальный и был, и тот с обозом ушел.

Та в ответ фыркнула и дернула нитку сильнее положенного, и стежки у нее тут же полезли вразнобой, где длинный, где вовсе через край. Шьет она назад иголку, тут всё по правилам, но игла у нее заворачивает вбок, и ряд получается кривой, зигзагом. Грузная тетка рядом ворчала, мол, куда тянешь, назад, а не вбок, назад, тебе говорят, а потом молча ткнула пальцем в кривой ряд, и молодуха, насупившись, распустила его сама.

— А про Вельта слышали? — усмехнулась главная и перекусила нитку. — Ему какая-то сердобольная то пирог на крыльцо положит, то варежки. А он, дурень лесной, думает, что это староста паек подкидывает, и ходит старосту благодарить. Тот уже устал отнекиваться.

— И кто ж такая? — вскинулась молодуха.

— А ты на варежки погляди, у каждой рука своя, — главная махнула рукой в темноту, и все пять голов дружно повернулись к соседкам, а руки у всех оказались заняты шитьем, и никто ничего не разглядел.