Насчет полной готовности я, положим, забежал вперед, но там осталось всего ничего, так что дело можно считать сделанным.

Эдвин приоткрыл один глаз, оглядел сморчок, потом меня, и в этом взгляде читалась вся глубина человеческой глупости разом. Внутренне я уже сжался в ожидании разбора, кто я после этого и куда мне с такими вопросами, но старик даже голоса не поднял.

— Жди. Рассыпется в труху — труха и есть семена. Тогда и засеивай.

— Эмм… — протянул я, переваривая услышанное. Точнее не информацию, а реакцию, всё-таки действительно неожиданно как-то.

Это что же получается, смерть гриба, которой я два дня боялся как огня, и есть посев? Не умирал он под рубахой, оказывается, а созревал, делал там свою грибную работу, пока хозяин носился по деревне и мысленно его хоронил. Стыдновато, конечно, целый мастер, а панику развел на ровном месте, хотя сам же рассуждал, что споры разлетаются по лесу и садятся где придется. Знал ведь, а к собственной добыче приложить забыл.

— Понял. Благодарю, — поблагодарил я от души, поднялся и развернулся уходить, пока он не вспомнил про плату.

— Да погоди ты, — остановил меня старик. — Чего сразу бежать-то, а?

Ну вот, началось, сейчас затребует свою долю, так что замялся я и решил сыграть на опережение.

— Слушай, половину я не отдам. — сразу предупредил его, — Это же не бухляк, это еда. На всю деревню еда, понимаешь…

— Какой заплатить, идиотина, — Эдвин даже не разозлился. — Я тебе о другом толкую. Он в пыль разойдется, и от любого пука эта пыль улетит. Не хочешь засеять всю деревню и половину леса заодно — укрой от ветра.

— А. Ну да, разумно… — пробормотал я и по инерции попробовал еще разок. — Может, козинаков тебе занесу? Или должок запишем, скажешь потом, чего построить…

— Про пустоту я тоже слышал, — отмахнулся он от меня, как от мошкары. — Какая тут оплата…

Возразить оказалось нечего, и пару мгновений я простоял с открытым ртом. Про новости из леса ему, стало быть, уже донесли, а может, сам всё понял еще над койкой егеря, такую пустоту в человеке ни с чем не перепутаешь.

— А скажи… — у меня в голове щелкнуло уже про другое, — а новые, когда выращу, тоже через два дня в труху пойдут?

— Ага, — лениво подтвердил Эдвин. — Не убьешь его, так и будет.

— Так почему тогда его в воду не сунуть? Развалится, и никуда не разлетится, потом полью эту водичку со спорами и дело с концом, — пожал я плечами.

— Утопнет, — буркнул он. — Не любит он это дело, капризный, грибочек-то.

И действительно, та еще сволочь, как оказалось…

— Тогда нам по идее нужен только кусочек, а потом уже грибницей будем размножать, — заключил я, это звучит куда логичнее. Разведем в корыте грибницу, и будем ее потом просто подмешивать в субстрат.

— Наивный, однако, — тихо усмехнулся старик, — Как питание кончится, так и отсохнет она, грибница твоя!

Выходит, урожай придется съедать свежим, никаких тебе запасов на зиму. Хотя, споры-то можно ссыпать в мешочки, сухие они долежат хоть до весны, а понадобилось, взял и засеял очередную грядку. Только толку в этом немного, из готовой грибницы они и так полезут, знай подкармливай Основой и удобрениями. Задачка, короче говоря, имеется, но решаемая, конвейеру это только на руку, когда продукция не залеживается.

— А убить его сложно? — спохватился я напоследок. — Прирезать ведь явно недостаточно.

По глазам вижу, старик хочет выругаться. Должен выругаться, обязан, у него на лице все положенные слова уже выстроились в очередь. Но почему-то опять сдержался, и хочу сказать, странные дела тут сегодня творятся.

— Свари его. Или высуши, — Эдвин закрыл глаза обратно. — Да хоть пожарь, коли дров не жалко. И будет лежать.

Кивнул я, вернул сморчок за пазуху и уже сделал пару шагов к деревне, когда в спину догнало беззлобное стариковское ворчание.

— Стучать соберешься — стучи подальше от лазарета, раненым сон нужен. И корми пустяка получше, удобрения лей, полезное подмешивай. Хоть мяса подложи, они всё сожрут и не поперхнутся.

— О, грибы со вкусом мяса! — обрадовался я.

— Ага, со вкусом, — хмыкнул Эдвин. — Весь вкус они убивают, ничего у тебя не выйдет. Но полезные свойства втянут.

На этом он окончательно переключился на общение с деревом и реагировать на меня перестал, хоть пляши тут.

Обратно я шагал в густеющих сумерках, придерживая пазуху ладонью, пусть дозревает спокойно. В лагере вовсю стучали ложками, в деревне зажигались первые огоньки, а у ворот мне понимающе кивнули, седьмой, дескать, вернулся, и целый.