— Это всего лишь одно слово... ну, два...

— Но в поэзии каждое слово важно, не так ли? И даже в свободной форме, особенно в свободной форме, ритм должен всегда присутствовать. Как биение сердца. Твоя версия — поэзия. Версия Эмили — это проза. Предлагала ли она тебе помощь в работе, Барбара?

— Наверное, в каком-то смысле. Она сказала, кажется, что если я не получу от вас ответа, то могу рассматривать ее как заинтересованную сторону.

— Да. Это Эмили, какой я ее знаю. Эмили во всей красе. У нее есть управленческие навыки. Она начнет с предложений, и в конечном итоге твои стихи станут ее стихами. В лучшем случае это будут совместные творения. Сейчас, выйдя на полупенсию, она хорошо справляется со своими обязанностями, просматривая образцы письменных работ для писательской мастерской, но как учитель или наставник она похожа на инструктора по вождению, который всегда в итоге перехватывает руль у ученика. Она не может этого избежать.

Барбара кусает губу, раздумывая, и решает рискнуть и пойти дальше.

— Вы не любите ее?

Настала очередь задуматься старой поэтессе. Наконец, она говорит:

— Мы — коллеги.

«Это не ответ», — думает Барбара. – «А может, именно он».

— Когда много лет назад я преподавала поэзию в колледже Белл, наши кабинеты соседствовали на факультете английского, и когда она оставляла свою дверь открытой, я иногда подслушивала ее студенческие конференции. Она никогда не повышала голос, но часто было... своеобразное давление. Большинство взрослых могут противостоять этому, но студенты, особенно те, которые стремятся угодить, — совсем другое дело. Тебе она понравилась?

— Показалась нормальной. Готовой поговорить с ребенком, который, по сути, нежданно явился. — Но Барбара думает о чае и о том, насколько он был отвратительным.

— Ах. А ты познакомилась с ее мужем, второй половиной их легендарной любовной пары?

— Мельком. Он мыл свою машину. Мы толком не поговорили.

— Этот человек сошел с ума, — говорит Оливия. В ее голосе нет ни злости, ни смеха. Это просто категоричное заявление вроде "небо сегодня облачное". — Можешь мне не верить; перед выходом на пенсию он был известен на факультете естественных наук как Сумасшедший Родди, Безумный Диетолог. В течение нескольких лет, прежде чем он окончательно ушел в отставку — хотя, возможно, у него всё еще есть право работать в лаборатории, я не уверена насчет этого, — он проводил восьминедельный семинар под названием "Мясо — это жизнь". Это всегда напоминало мне о Ренфилде из "Дракулы". Ты читала? Нет? Ренфилд — лучший персонаж. Он заперт в сумасшедшем доме, ест мух и постоянно повторяет "кровь — это жизнь".

— Нахера я столько болтаю.

Челюсть у Барбары отвисает.

— Не шокируйся, Барбара. Нельзя хорошо писать, не владея ненормативной лексикой и не умея смотреть на грязь. Иногда возвеличивать грязь. Я говорю всё это не из-за зависти, не из собственнического инстинкта, но тебе лучше держаться подальше от профессоров Харрис. Особенно от нее. — Она смотрит на Барбару. — Теперь, если считаешь меня завистливой старухой, клевещущей на бывшего коллегу, пожалуйста, так и скажи.

Барбара говорит:

— Я знаю лишь то, что ее чай ужасен.

Оливия улыбается.

— Давай закроем на этом тему, хорошо? Это твои стихи в той папке?

— Некоторые из них. Короткие.

— Почитай мне.

— Вы уверены? — Барбара испугана. Барбара в восторге.

— Конечно, уверена.

У Барбары дрожат руки, пока она открывает папку, но Оливия этого не видит; она устроилась на стуле и закрыла свои острые глаза. Барбара читает стихотворение под названием "Двойной образ". Читает другое под названием "Глаз декабря". Читает еще одно под названием "Трава, поздний вечер":

После этого стихотворения старая поэтесса открывает глаза и кричит Мари. Ее голос удивительно силен. Барбара с ужасом думает о том, что ее уличили в бездарности и собираются выпроводить в сопровождении женщины в бежевых брюках.

— У вас еще двадцать минут, Ливви, — говорит Мари.

Оливия не обращает на это внимания. Она смотрит на Барбару.

— Ты присутствуешь на занятиях лично или через Зум?

— Через Зум на данный момент, — говорит Барбара. Она надеется, что не заплачет, пока не выйдет отсюда. Ей казалось, что всё идет так хорошо, вот в чем дело.

— Когда ты сможешь прийти в следующий раз? Лучше всего по утрам. В это время я свежа... или настолько свежа, насколько это возможно в моем возрасте. А ты какова по утрам? Мари, принеси книгу.

Мари уходит, давая Барбаре достаточно времени, чтобы обрести голос.

— У меня нет занятий до одиннадцати.

— Если ты — ранняя пташка, это идеально.

Как правило, Барбара далека от раннего подъема, но она думает, что это скоро изменится.

— Ты сможешь приходить с восьми до девяти? Или до девяти тридцати?

Мари вернулась с записной книжкой. Она говорит:

— До девяти. Девять тридцать — это слишком долго, Ливи.

Оливия не высовывает язык, но делает забавное лицо, как ребенок, которому сказали, что он должен съесть брокколи.