— Чай с мятой, — говорит Оливия. — Утром мне можно кофеин, а в остальное время нельзя. Иногда бывает аритмия. Налей, пожалуйста, Барбара. Чуть-чуть сливок — настоящих, а не этой жуткой химии — и щепотку сахара.

— Чтобы лекарство легче проглатывалось, — рискует сказать Барбара.

— Да, и самым приятным образом.

Барбара наливает им обеим и по настоянию Оливии берет пару печенюшек. Чай вкусный. В нем нет того крепкого, мутного вкуса, заставившего её вылить большую часть заварки профессора Харрис в раковину. Он действительно бодрит.

Они пьют чай и едят печенье. Оливия жует, рассыпая крошки на свое платье, на что не обращает внимания. Она расспрашивает Барбару о её семье, школе, видах спорта, которыми она занималась (Барбара бегает и играет в теннис), есть ли у неё парень (в настоящее время нет). О писательстве она вообще не говорит, и Барбара начинает думать, что и не будет, что её пригласили сегодня сюда только для того, чтобы нарушить монотонность очередного дня, когда ей не с кем поговорить, кроме женщины, которая работает на неё. Это разочарование, но не такое большое, какое ожидала Барбара. Оливия проницательна, остроумна и современна. Вот, например, телевизор с большим экраном. Барбару также поражает использование Оливией слов, которых не ожидаешь услышать от старушки.

Только позже, идя домой в оцепенении, Барбара поймет, что Оливия ходила кругами, чтобы понять, что привело Барбару сюда. Оценивала её. Слушала, что и как она говорит. В мягкой и тактичной форме Барбару допрашивали, словно на собеседовании.

Мари приходит за чайной посудой. Оливия и Барбара благодарят ее. Как только она уходит, Оливия наклоняется вперед и говорит:

— Расскажи мне, зачем ты пишешь стихи. Почему ты вообще это делаешь?

Барбара смотрит на свои руки, затем снова на старую поэтессу, сидящую напротив неё. Старую поэтессу, чьё лицо мало чем отличается от обтянутого кожей черепа, которая забыла или не заметила крошки печенья "Орео", засыпавшие лиф ее платья, которая носит громоздкие старомодные туфли и розовые поддерживающие чулки, но чьи глаза ярки и живы. Барбаре кажется, что это жесткие глаза. Практически яростные.

— Потому что я не понимаю этот мир. Иногда это сводит меня с ума, и я не шучу.

— Хорошо, а разве от написания стихов мир становится более понятным и менее безумным?

Барбара вспоминает о том, как изменилось лицо Ондовски в лифте и как рухнули все её представления о реальности, когда это произошло. Она думает о звездах на краю Вселенной, невидимых, но горящих. Горящих. И она смеётся.

— Нет! Менее понятным! Более безумным! Но в этом есть что-то такое... Не могу объяснить...

— Думаю, сможешь, — говорит старая поэтесса.

Ну, может быть. Немного.

— Иногда я пишу строчку... или несколько... иногда целый стих... и думаю: "Вот. Это у меня получилось". И это приносит удовлетворение. Это как, когда у тебя чешется посередине спины, и ты думаешь, что не сможешь дотянуться до нее, но потом можешь, едва-едва, и, о, Боже, это... это чувство облегчения...

Старая поэтесса говорит:

— Устранение зуда приносит облегчение. Верно?

— Да! — Барбара почти кричит. — Да! Или даже как с инфекцией, отёком, и тебе... тебе приходится...

— Тебе нужно выразить гной, — говорит Оливия. Она подергивает большим пальцем, как автостопщик. — Этому не учат в колледже, правда? Не учат. Идея того, что творческий импульс — это способ избавиться от яда... или своего рода творческая дефекация... нет. Этому не учат. Они не осмеливаются. Это слишком приземленно. Слишком обыденно. Озвучь мне строку, которую ты написала и которую всё еще любишь. Которая дала тебе чувство, что ты, наконец, избавилась от зуда.

Барбара задумывается. Она перестала нервничать. Она увлечена.

— Ну, в стихотворении, которое прислала вам профессор Харрис, есть строчка, которая мне до сих пор нравится: "This is the way birds stitch the sky closed at sunset" ("Так птицы сшивают небо на закате"). Она не идеальна, но...

Оливия поднимает руку, как регулировщик движения.

— В стихе, который я прочла, ты написала «how». "This is how birds stitch the sky closed at sunset".

Барбара поражена. Оливия точно процитировала строку, хотя стихотворения перед ней нет.

— Да. Профессор Харрис предложила замену «this is the way» на «this is how». Так что я изменила.

— Потому что ты подумала, что её версия строки лучше?

Барбара хочет сказать "да", но затем останавливается. Это похоже на вопрос-ловушку. Нет, это не так, эта женщина не задает таких вопросов (хотя, по мнению Барбары, Эмили Харрис могла бы). Но это может быть вопросом-тестом.

— Тогда я так думала, но...

— Но сейчас ты так не уверена. Знаешь почему?

Барбара размышляет и качает головой. Если это вопрос-тест, то она, видимо, только что провалила его.

— Может быть, потому что твой первоначальный вариант содержит слова, которые поддерживают ритм стиха? Может быть, «this is the way» качается и колеблется, а «this is how» лязгает, как мертвая клавиша на пианино?