— Тогда с восьми до девяти. Понедельник, вторник и пятница. Среды для чертовых врачей, а четверги для долбаной физиотерапевтки. Этой гарпии.

— Я смогу, — говорит Барбара. — Конечно, смогу.

— Оставь стихи, которые ты принесла. Принеси еще. Если у тебя есть мои книги, которые ты хочешь, чтобы я подписала, принеси их в следующий раз, и мы покончим с этой ерундой. Я провожу тебя. — Она нащупывает свои трости и начинает медленно вставать. Это похоже на то, как собирается конструктор "Эректор" в замедленном режиме. Мари подходит, чтобы помочь ей. Старая поэтесса отмахивается от нее, чуть не упав при этом обратно на стул.

— Вам не нужно... — начинает Барбара.

— Да, — говорит Оливия. У нее перехватывает дыхание. — Мне нужно. Пройдись со мной. Набрось мне шубу на плечи.

— Фейк, фейк, — говорит Барбара, сама того не желая. Так же, как она пишет некоторые строки — зачастую это самые лучшие строки — помимо своей воли.

Оливия не просто смеется, она хохочет. Они медленно идут по короткому коридору, старая поэтесса почти не видна под меховой шубой. Мари стоит и смотрит им вслед. «Вероятно, готовая подобрать осколки, если она упадет и разобьется, как старая фарфоровая ваза», — думает Барбара.

У двери одна из этих хрупких рук хватает Барбару за запястье. Тихим голосом, с легким запахом изо рта, она говорит:

— Эмили спрашивала тебя, были ли твои стихи о том, что она любит называть "черным опытом"?

— Ну... что-то такое она говорила...

— Тот стих, который я видела, и те, что ты мне прочла, были не о том, каково быть черным, верно?

— Не о том.

Рука на ее запястье сжимается.

— Я задам тебе вопрос, юная леди, и не вздумай мне лгать. Не смей. Обещай мне.

— Обещаю.

Старая поэтесса наклоняется к ней близко, заглядывая в юное лицо Барбары. Она шепчет:

— Ты понимаешь, что у тебя это хорошо получается?

Барбара думает: «Вы это решили на основании трех-четырех стихотворений?» Но она шепчет в ответ:

— Да.

2

Она идет домой в оцепенении, размышляя над тем, что сказала ей Оливия на прощание:

— Дары хрупки. Не доверяй свой тем людям, которые могут его разбить.

Она не говорит, о ком идет речь, да Барбаре это и не нужно. У нее есть всё, что ей нужно, и она не собирается возвращаться в дом Харрисов.

1

Холли заходит в свой кабинет и видит, что вся мебель исчезла. Не только стол и стулья, но и настольный компьютер, телевизор и ковер. Её мать стоит у окна и смотрит на улицу, как это делает Холли, надевая, по выражению Шарлотты, «шапочку для размышлений». Шарлотта оборачивается. Ее глаза глубоко запали, а лицо приняло серовато-жёлтый цвет. Она выглядит так же, как и в последний раз, когда Холли разговаривала с ней в больнице, как раз перед тем, как впасть в кому.

— Теперь ты можешь вернуться домой, — говорит Шарлотта.

2

Когда Холли открывает глаза, она сначала не понимает, где находится, лишь испытывая облегчение от того, что не в своем пустом офисе. Она оглядывается по сторонам, и мир — реальный мир — становится на свое место. Это комната на втором этаже гостиницы "Дэйз Инн", расположенной на полпути к городу. Её мать мертва. "Я в безопасности" — её первая мысль после пробуждения.

Она заходит в туалет, чтобы справить малую нужду, а затем просто сидит на унитазе некоторое время, уткнувшись лицом в руки. Она ужасный человек, раз приравнивает собственную безопасность к смерти матери. Ложь Шарлотты не отменяет этого.

Холли принимает душ и надевает чистое белье, пока её мать говорит ей, что новую одежду всегда следует постирать перед ношением; "О, Холли, ты не знаешь, кто мог её трогать, сколько раз я тебе это говорила?"

Под дверь ей подсунули два листка бумаги. На одном — счет за ночлег. Другой озаглавлен надписью: УВЕДОМЛЕНИЕ О ЗАВТРАКЕ «ШВЕДСКИЙ СТОЛ». В нем говорится, что если постояльцы гостиницы привиты, то они могут насладиться "шведским столом" "в нашем приятном обеденном зале". В противном случае, пожалуйста, возьмите лоток к себе в номер.

Холли никогда не наслаждалась завтраком "шведский стол" в мотелях, но она голодна, и поскольку привита, она ест в небольшой столовой, где единственным другим посетителем является тучный мужчина, угрюмо глядящий в свой телефон. Холли отказывается от яичницы (в мотелях яичница на завтрак всегда либо мокрая, либо пережаренная) в пользу одного резинового блинчика, картонной миски хлопьев "Альфа-Битс" и чашки плохого кофе. Она берет выпечку в целлофановой обертке и съедает ее рядом с ледогенератором после первой за день сигареты. Судя по табло с временем и температурой перед банком через служебную дорогу, в семь утра здесь уже семьдесят пять градусов. Ее мать умерла, и день обещает быть очень жарким.