Private-Bookers
Лейтенант. Том 3
вернуться

Кейн Левиафан

Шрифт:

Бравский взял их, повернул к свету, потрогал задники. Померил. Встал, прошёл до трапа и обратно, притопнул левым. Впору.

Он сел, стянул их и поставил рядом с собой. Потом отстегнул от пояса нож — короткий матросский нож на штерте, с обмоткой на рукояти, с лезвием, сточенным о точило до половины прежней ширины; этот нож был на нём в ту ночь и вышел с ним из воды. Бравский смотал штерт в кольцо, положил нож на стол и подвинул комендору — тем же движением и по той же доске, каким тот подвинул ему сапоги.

Комендор нож не взял. Он сказал что-то — я не разобрал что — и мотнул подбородком в сторону: убери. Бравский не убрал. Он не отвечал и не тянул нож назад, а просто сидел, положив на стол обе руки; и когда стало ясно, что сидеть он будет сколько надо, комендор нож взял и сунул в карман, не поглядев.

Бравский обулся и пошёл наверх, к своей вахте. В кубрике на это не обернулись — там как раз мерили бушлат, и бушлат был короток.

Я вышел, не мешая, и по дороге поставил себе галку: к утру дивизион будет одет. Дивизион собрался в одиннадцать вымпелов — по спискам полный; по памяти он теперь всегда будет одиннадцать и один.

Вечером я сел за ответ Вере. Первый лист испортил сразу: начал с «Милостивая государыня» — рука сама вывела казённое, как выводила трое суток донесения. Второй лист начал со «Здравствуйте» и остановился: за «здравствуйте» полагалось рассказывать, а рассказывать это письмом было нельзя — ни про чёрную воду, ни про крыло мостика, ни про сорок шесть досок. Я просидел над листом четверть часа и написал в итоге три слова, без обращения и подписи, как писала она: «Вернулся. Готовьте кольца». Заклеил, пока не передумал, и отдал в почтовый мешок — первый мирный мешок за много недель: почта уходила утром с транспортом, и на транспорт уже грузили не снаряды.

* * *

Мне нечего было считать. Полтора года — с самого попадания в этот мир и в это тело — впереди всегда лежало что-то, требующее расчёта: выход, срок, чужой ход, который надо упредить, — а теперь впереди не лежало ничего, и не было ни Того, ни его флота, ни того ближайшего часа, к которому надо успеть. Расписание, по которому я жил, кончилось вместе с войной на воде, и на месте расписания стояла просто ночь — тёплая, июньская, тёмная до поздней убывающей луны.

В вахтенном журнале за этот день будут стоять самые короткие записи за кампанию: «Штиль. Горизонт чист».

Я открыл тетрадь — по привычке, как открывают дверь в комнату, где всегда есть работа, — а работы там не было. Я подержал её открытой, послушал, как не тикает в голове привычный счёт, и закрыл, ничего не записав, — второй раз подряд, и на этот раз с лёгким сердцем.

Под обложкой лежала записка, отвечать на которую было уже не надо — ответ ушёл с почтовым мешком, — и я всё равно перечитал три строки карандашом, торопливые, без обращения, и убрал их обратно под таблицы: пусть едут домой вместе с тетрадью.

Где-то там, на зюйд-осте, за четыре сотни миль, эта же ночь стояла над Сасебо, над пустыми стенками, к которым не вернётся линия, и над домами, где ещё не знают, — а депеша уже шла.

Перед сном поднялся на мостик — без нужды, послушать тишину с воды, — и вахтенный начальник доложил: горизонт чист, в дозоре вторая смена, с «Петропавловска» принято циркулярное — флоту с рассветом идти к Эллиотам, командирам отрядов представить реляции о действиях вверенных соединений к понедельнику.

Реляции. Я посмотрел на тёмный горизонт, где никого больше не было, потом на чистое небо, где никого и не бывало. Про эти двое суток напишут в Петербурге, в Токио, в Лондоне — а среди пишущих есть один человек с ровным почерком, который видел всё.

До понедельника оставалось три дня; внизу, проходя мимо кают-компании, я услышал, как Огарёв вполголоса рассказывает свой мичманский случай — в пятый раз за год и снова с новым концом, и слушали его двое бравских, для которых он был впервые.

Реляцию к понедельнику я напишу сам. Ту, другую бумагу — с графой про отданный резерв — напишут без меня. Я не знал о ней даже названия.

Я пошёл спать — первый раз за полтора года никуда не торопясь.

Глава 22

Стройность

Эллиоты встретили нас, как встречает дом: сигнальная гора отмахала «с возвращением» ещё до входа на рейд, а у бочек уже дымил водолей. Госпитальные пришли днём раньше и выгружали раненых на берег, в отстроенные за год бараки; эскадра втягивалась на знакомые якорные места по-хозяйски, без сигналов. Три дня прошли в железе и ведомостях: дивизион сдавал боевые запасы, принимал уголь, чинил по мелочи то, что можно чинить без дока. На четвёртый день быт кончился, и настала бумага.

За реляцию я садился четыре раза — вечерами, при лампе, под стук выколачиваемых кранцев с палубы: дивизион готовился к переходу.

  • Читать дальше
  • 1
  • ...
  • 63
  • 64
  • 65
  • 66
  • 67
  • 68
  • 69
  • 70
  • 71
  • 72
  • 73
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка