Шрифт:
— Ваши две недели, Андрей Николаевич, — сказал он. — А вот кто их вам отдаёт.
Палец у него был жёлтый от табака и совершенно ровный. Он повёл им по графе сверху вниз и остановил.
Назвал корабль. Назвал фамилию командира.
Строка вписана давно, другими чернилами, порыжевшими. Срок против неё правили трижды: два прежних зачёркнуты, третий стоял открытым.
Обстоятельство было майское, до последней буквы: изношенный дейдвуд, ждёт с весны, разболтан так, что на полном ходу отдаёт в корпус. Всё это я уже слышал однажды — про «Бравый», через полрейда, молчанием.
Писарь за конторкой перестал скрипеть пером.
Начальник порта не торопил. Он держал перо на весу, и капля набухла на кончике, сорвалась и села в ведомость кляксой; он прижал её углом бювара, не поднимая глаз.
Уступить было можно. Две недели, отданные назад, оставляли дивизион без дока до осени, и я успел это посчитать за то время, пока перо висело над строкой.
— Первым — «Сторожевой», — сказал я. — Так и запишите.
Писарь записал. Начальник порта не спорил и не соглашался — повернул ведомость обратно к себе и обмакнул перо. Зачеркнул третий срок и поставил четвёртый. Промокнул.
Слова «виноват» я не сказал и здесь. Фамилию не переспросил и записывать не стал.
«Сторожевой» встал первым; осмотр подтвердил то, что машинная команда знала на слух: дейдвуды на пределе, у двоих — трещины кронштейнов, всем — переборка подшипников. Инженер дока, обходя корпус, качал головой и приговаривал: «Досталось же вам». Ему никто не отвечал.
Когда воду из дока откачали и «Сторожевой» сел на кильблоки, я спустился вниз и прошёл под собственным кораблём — впервые за всё время командования.
Под килем ещё стояли лужи. Со скулы капало — редко, гулко. Пахло гнилой водой и ракушкой. Между кильблоками я шёл боком.
Снизу он был другой: тяжёлый, беззащитный, в наростах и шрамах, с помятой скулой, о которой я не знал, с длинной царапиной вдоль борта — от той ночи у «Бравого», сказали водолазы.
Обрастание сбивали скребками; оно падало пластами и хрустело под ногами.
Царапину я примерил ладонью. Она уходила и вправо, и влево дальше руки.
Команды получили берег — повахтенно, впервые за четыре месяца. Я подписал увольнительные листы всем спискам сразу и смотрел с мостика, как уходят по стенке мои люди: непривычно медленные на твёрдой земле, в чистом, с деньгами за три месяца. У ворот их останавливали и трогали за рукав; они смущались и шли дальше.
На Пушкинскую я пошёл на второй день, пешком, через город.
Город отстраивался: леса, извёстка, свежая щепа поверх старых воронок; на месте сгоревших кварталов стояли новые срубы, и всё это пахло смолой и известью. У госпиталя цвели те самые липы — «раненые», писала она: посечённые осколками ещё в первую бомбардировку, они цвели вкось, половиной кроны, но цвели.
Вера вышла на крыльцо раньше, чем я дошёл до ворот, — сестринская почта работает быстрее семафора. Она была в рабочем, в косынке, с закатанными рукавами; остановилась на верхней ступени и не пошла дальше: внизу, у ворот, стояли и смотрели человек двадцать — ходячие, сиделки, сторож с метлой, — и всем им было очень интересно.
Я поднялся по ступеням, снял фуражку и сказал:
— Вернулся.
— Вижу, — сказала она. Голос у неё дрогнул только на этом слове, и она справилась с ним, как справляются с непослушным бинтом — коротким точным движением. — Целым.
— Вы просили только это.
— Я просила это, — согласилась она, и тут внизу кто-то из ходячих шумно высморкался, а сторож застучал метлой по булыжнику — нашёл время мести.
Кольца, сказала она позже, когда мы шли липовой аллеей вдоль госпитальной ограды, готовы давно и лежат у неё в комоде, в коробке из-под перевязочного материала — самое надёжное место в Артуре. Венчаться решили после кампании: блокада — та же война, а она навидалась жён, обвенчанных за неделю до похоронной. Я не спорил.
Она повела меня через госпиталь — не хвастаться: сдавать. За год её палаты из землянок стали корпусом, из корпуса — школой: сёстры, которых она выучила, работали теперь в трёх отделениях, и по тому, как они здоровались с ней и косились на меня, было ясно, что моя фамилия произносится здесь давно и в определённом контексте. В шестой палате на подоконнике стояла жестяная кружка с полевыми цветами; Вера поправила её мимоходом.
Вечером пили чай на её половине — хозяйка, вдова кондуктора, выставила варенье из прошлогодней сливы и удалилась с деликатностью, которой хватило бы на весь дипломатический корпус. Разговор шёл о постороннем: о ценах на извёстку, о новой сестре из Харбина, о том, что кот Трал повадился воровать у раненых воблу.
О сражении она не спросила ни разу — ни в этот день, ни после. Только один раз, у ворот, уже прощаясь, тронула рукав над тем местом, где у других бывают нашивки за ранения, убедилась, что там пусто, и вернула руку.
Сводки догоняли меня и на берегу — штаб порта пересылал их с нарочным.
Блокада работала вторую неделю почти без выстрелов: фрахтов на японские порты не брали ни за какие проценты. Камимура из Сасебо не выходил. Рис в Осаке подорожал на треть, прядильни вставали без хлопка, уголь Хоккайдо никто не брал.