Private-Bookers
Лейтенант. Том 3
вернуться

Кейн Левиафан

Шрифт:

— Ваши две недели, Андрей Николаевич, — сказал он. — А вот кто их вам отдаёт.

Палец у него был жёлтый от табака и совершенно ровный. Он повёл им по графе сверху вниз и остановил.

Назвал корабль. Назвал фамилию командира.

Строка вписана давно, другими чернилами, порыжевшими. Срок против неё правили трижды: два прежних зачёркнуты, третий стоял открытым.

Обстоятельство было майское, до последней буквы: изношенный дейдвуд, ждёт с весны, разболтан так, что на полном ходу отдаёт в корпус. Всё это я уже слышал однажды — про «Бравый», через полрейда, молчанием.

Писарь за конторкой перестал скрипеть пером.

Начальник порта не торопил. Он держал перо на весу, и капля набухла на кончике, сорвалась и села в ведомость кляксой; он прижал её углом бювара, не поднимая глаз.

Уступить было можно. Две недели, отданные назад, оставляли дивизион без дока до осени, и я успел это посчитать за то время, пока перо висело над строкой.

— Первым — «Сторожевой», — сказал я. — Так и запишите.

Писарь записал. Начальник порта не спорил и не соглашался — повернул ведомость обратно к себе и обмакнул перо. Зачеркнул третий срок и поставил четвёртый. Промокнул.

Слова «виноват» я не сказал и здесь. Фамилию не переспросил и записывать не стал.

«Сторожевой» встал первым; осмотр подтвердил то, что машинная команда знала на слух: дейдвуды на пределе, у двоих — трещины кронштейнов, всем — переборка подшипников. Инженер дока, обходя корпус, качал головой и приговаривал: «Досталось же вам». Ему никто не отвечал.

Когда воду из дока откачали и «Сторожевой» сел на кильблоки, я спустился вниз и прошёл под собственным кораблём — впервые за всё время командования.

Под килем ещё стояли лужи. Со скулы капало — редко, гулко. Пахло гнилой водой и ракушкой. Между кильблоками я шёл боком.

Снизу он был другой: тяжёлый, беззащитный, в наростах и шрамах, с помятой скулой, о которой я не знал, с длинной царапиной вдоль борта — от той ночи у «Бравого», сказали водолазы.

Обрастание сбивали скребками; оно падало пластами и хрустело под ногами.

Царапину я примерил ладонью. Она уходила и вправо, и влево дальше руки.

Команды получили берег — повахтенно, впервые за четыре месяца. Я подписал увольнительные листы всем спискам сразу и смотрел с мостика, как уходят по стенке мои люди: непривычно медленные на твёрдой земле, в чистом, с деньгами за три месяца. У ворот их останавливали и трогали за рукав; они смущались и шли дальше.

* * *

На Пушкинскую я пошёл на второй день, пешком, через город.

Город отстраивался: леса, извёстка, свежая щепа поверх старых воронок; на месте сгоревших кварталов стояли новые срубы, и всё это пахло смолой и известью. У госпиталя цвели те самые липы — «раненые», писала она: посечённые осколками ещё в первую бомбардировку, они цвели вкось, половиной кроны, но цвели.

Вера вышла на крыльцо раньше, чем я дошёл до ворот, — сестринская почта работает быстрее семафора. Она была в рабочем, в косынке, с закатанными рукавами; остановилась на верхней ступени и не пошла дальше: внизу, у ворот, стояли и смотрели человек двадцать — ходячие, сиделки, сторож с метлой, — и всем им было очень интересно.

Я поднялся по ступеням, снял фуражку и сказал:

— Вернулся.

— Вижу, — сказала она. Голос у неё дрогнул только на этом слове, и она справилась с ним, как справляются с непослушным бинтом — коротким точным движением. — Целым.

— Вы просили только это.

— Я просила это, — согласилась она, и тут внизу кто-то из ходячих шумно высморкался, а сторож застучал метлой по булыжнику — нашёл время мести.

Кольца, сказала она позже, когда мы шли липовой аллеей вдоль госпитальной ограды, готовы давно и лежат у неё в комоде, в коробке из-под перевязочного материала — самое надёжное место в Артуре. Венчаться решили после кампании: блокада — та же война, а она навидалась жён, обвенчанных за неделю до похоронной. Я не спорил.

Она повела меня через госпиталь — не хвастаться: сдавать. За год её палаты из землянок стали корпусом, из корпуса — школой: сёстры, которых она выучила, работали теперь в трёх отделениях, и по тому, как они здоровались с ней и косились на меня, было ясно, что моя фамилия произносится здесь давно и в определённом контексте. В шестой палате на подоконнике стояла жестяная кружка с полевыми цветами; Вера поправила её мимоходом.

Вечером пили чай на её половине — хозяйка, вдова кондуктора, выставила варенье из прошлогодней сливы и удалилась с деликатностью, которой хватило бы на весь дипломатический корпус. Разговор шёл о постороннем: о ценах на извёстку, о новой сестре из Харбина, о том, что кот Трал повадился воровать у раненых воблу.

О сражении она не спросила ни разу — ни в этот день, ни после. Только один раз, у ворот, уже прощаясь, тронула рукав над тем местом, где у других бывают нашивки за ранения, убедилась, что там пусто, и вернула руку.

* * *

Сводки догоняли меня и на берегу — штаб порта пересылал их с нарочным.

Блокада работала вторую неделю почти без выстрелов: фрахтов на японские порты не брали ни за какие проценты. Камимура из Сасебо не выходил. Рис в Осаке подорожал на треть, прядильни вставали без хлопка, уголь Хоккайдо никто не брал.

  • Читать дальше
  • 1
  • ...
  • 68
  • 69
  • 70
  • 71
  • 72
  • 73
  • 74
  • 75
  • 76
  • 77
  • 78
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка