Шрифт:
Макаров черкнул на карте и согласился без обсуждения. Черкал он не глядя — смотрел на меня. Карандаш слева больше не застучал.
Про Артур я выслушал ровно, про проливы — внимательно: доковая очередь, с которой началась гибель «Бравого», закрывалась теперь нами же, первыми.
— Вам, Маринин, две недели на железо и людей, — сказал Макаров. — Заслужили больше, но больше нет. И вот ещё что. В Артуре вас, кажется, ждут не только доки.
Он сказал это без улыбки. Флаг-капитан поднял бровь и опустил. Я поблагодарил и не стал уточнять, откуда сведения.
Весть про Артур дошла до кубриков раньше, чем я вернулся с совета: у трапа меня встречал парад невозмутимых лиц — знали всё, включая, вероятно, и про Пушкинскую. Боцман осведомился, к какому числу готовить корабль к доковой очереди, — и не спросил больше ничего.
Обратно катер шёл против заката. Впереди лежал Артур — доки, «Сторожевой» у стенки, две недели тишины и один дом на Пушкинской, где ждали. За Артуром — чужие проливы и работа по расписанию пароходов.
Дивизион снялся с якорей в понедельник, на рассвете, курсом на Артур. Эллиоты уходили за корму во второй раз за месяц — теперь без проводов и без сигнальной горы в бескозырках: базе предстояло сворачиваться. Реляции ушли накануне — все, кроме одной: свою я отправил, не перечитывая в пятый раз. Пятно осталось на странице.
Глава 23
Проценты
Артур открылся с моря в три приёма: сначала знакомая гора, потом знакомый створ, потом — люди.
Люди стояли везде: на стенках гавани, на Тигровом полуострове, на крышах Нового города, на шлюпках, высыпавших навстречу. Дивизион втягивался на внутренний рейд малым ходом, в кильватер, побитый и вычищенный, и по стенкам катилось «ура» — не флотское, раскатистое, по счёту, а городское, вразнобой, с бабьими выкриками и мальчишеским свистом.
Крепость салютовала. Дивизион ответил флагами — салютовать нам было пока нечем по чину. У Золотой горы навстречу вышел портовый катер с комендантом порта; комендант, старый артурец, поднялся на «Сторожевой», оглядел заплату на месте леерной стойки, тёмные разводы на юте — и не сказал про них ни слова, только пожал руку дольше положенного.
Сундучки Ковальчука и Сеничева ушли на почту в тот же день — под Полтаву, посылкой за счёт дивизиона, с описью в двух экземплярах: это было всё, что мы могли сделать для двух дворов, о которых не знали ничего, кроме уезда. Артурские адреса были ближе, и по ним пошли ногами: первыми на берег сошли бравцы — те, у кого в городе были семьи погибших товарищей; они шли по стенке тесной кучкой, с узелками, собранными всем дивизионом, и толпа у ворот расступалась перед ними молча. Я сошёл на стенку вместе с ними.
Дом стоял на Тигровом, в третьем ряду от воды. Глина, известь, крыша из ящичной доски. Тропа шла в гору мимо чужих огородов. Дорогу бравцы знали без спроса.
Дверь открыли не сразу. Открыла женщина лет тридцати, в переднике, с мокрыми по локоть руками. За её спиной было темно и пахло варевом.
Она увидела бравцев — и не удивилась. Она знала шестой день.
Потом она увидела меня.
И вытерла руки о передник.
Она выпрямилась. Убрала волосы под платок. Шёпотом отогнала от двери мальчишку. Пошла ставить чайник, которого никто не просил. В дверях у неё стоял капитан второго ранга — и дом стал готовиться к смотру.
Бравцы замолчали. Они шли говорить как люди. Теперь они стояли по швам.
Узелок отдали ей в руки. Она приняла и не развязала.
— Тут его ничего нет, — сказал старший. — С кораблём ушло.
— Знаю, — сказала она.
И держала узелок обеими руками, на весу, не прижимая к себе.
Потом спросила. Не про пенсию, не про бумаги, не про то, за что.
— Долго он?
Счёт кампании я знал наизусть: двести восемьдесят шесть. Даты, корабли, чины, места погребения. Такой графы там нет.
Пламя встало у «Бравого» в середине корпуса, на третьей минуте. Минный кондуктор был внизу. Больше я не знал ничего и знать не мог.
— Сразу, — сказал я.
Она поверила. Это было хуже всего.
Дальше говорили без меня. Бравцы сели на приступку, сняли бескозырки. Кто-то назвал его по имени-отчеству — как называют живого, из соседнего двора. Женщина заплакала только на этом. Мальчишка вернулся и стоял, держась за косяк.
Я вышел за калитку и ждал их на тропе.
Они справились бы и без меня. Пришёл я, выходит, для себя.
Обратно спускались молча, мимо тех же огородов. Внизу продували котлы, и над доком стоял белый столб.
Док приняли на третий день. Приказ Макарова — «первым, вне очереди» — лежал у меня в кармане ещё с Эллиотов. Я всё равно пошёл в контору начальника порта: пока не увижу свою строку первой, не поверю.
Начальник порта, седой, в вицмундире, с чернильным пятном на манжете, развернул ко мне доковую ведомость сам, раньше, чем я успел спросить. Читать он не стал: он знал её наизусть.