— Ты как? — шепнула августа, превращаясь в знакомую-привычную Немайн.

— Держусь, — Эйлет слишком устала, чтобы пожимать нагруженными кольчугой плечами.

Анны рядом не было — что-то варила, и не одна, а собрав всех лекарей и знахарей города.

— Она после ночного дела опять отрезала кому-то голову и приторочила к седлу, — пожаловалась Августина. — И после этого называет себя белой волшебницей, да? Кажется, война разбудила в ней любительницу ирландских древностей. Раньше это только на форме копья сказывалось, да ещё на любви к колесничным гонкам.

Эйлет чуть улыбнулась. Хихикнуть сил не осталось.

Дальше был привычный уже мансио Луэнцина, мягкое кресло, вытянутые, наконец, ноги. Трёхногий столик рядом ломился от снеди. Тут был и новомодный холмовой содовый хлеб по рецепту Августины, мягкий и одуряюще вкусно пахнущий. А ведь он выпечен из доселе презренной овсяной муки! Эйлет вяло подумала, что нужно не забыть посоветовать семье вложить немного денег в производство соды — в краю, где своя пшеница вызревает в количестве, годном лишь на просфорки, да и то не каждый год, содовый хлеб по рецепту Августины — сущее спасение. Особенно хорош с жирноватой рыбой, вот как эта жареная на вертеле речная форель.

Ещё её оценки ждал сбрызнутый оливковым маслом салат из капусты, свекольных листьев, ягод терна и отварной курятины. Кратер с тёплым разведённым вином. Кувшинчик с рыбным соусом — таким как надо, с добавлением масла и трав. Зевающая рядом Анна.

— Ничего я не варила, просто договаривалась, чего и сколько приготовят. Отваров и мазей много не бывает, но и перевести все запасы на то, что через несколько дней испортится, не дело. И про голову неправда, я её сама не отрезала, мне её подарили. Я же чародейка, а теперь ещё и воительница… Слава Богу, есть Августина, а то люди бы из меня королеву Медб начали бы делать.

Эйлет посмотрела на ученицу августы — нет, не похожа. Успела переодеться — пропахшие потом, углем, кровью и дымом вещи уже отдала в стирку и глажку. Сама сидит, элегантно воздев чашу с куриным бульоном, одета в зелёную далматику, на которой ни складочки, и пахнет чабрецом, словно иные из её отваров.

Снова римская матрона, хорошая жена… и да, длинное копьё и седло с отрезанной головой ждут неподалёку.

— Зачем тебе эта голова вообще?

— Ужас на врагов навести — дело не лишнее. Если у того, кто, скажем, прицелится в меня из лука, руки дрожать будут — разве плохо?

Вздохнула. Признала:

— Августина не одобрит. Она вообще символику с мертвечиной не любит. Эх, придётся и эту голову похоронить.

— Сама недавно чуть не умерла, вот и не любит лишние напоминания…

Анна покачала головой.

— Это да, но не только это. Есть ещё что-то… А ведь череп — символ не только скорби, но и знания.

Сама Августина, устроив подруг отдыхать, умчалась на свою ежедневную молитву. Недели совместного путешествия раскрыли часть тайны — теперь подруги знали, что молитва заменяет августе сон, и что ночью сида-императрица грезит так же — чутко, отчасти сознавая окружающее.

Так что уже меньше, чем через час, нужно было вылезать из мягкого и уютного и идти ухаживать — больше за подругой, чем за начальницей и наставницей. На неё всегда после дневной молитвы нападает жор. Неудивительно, если учесть, что завтракает она по-имперски легко, а для неё это всё равно что день проходить полуголодной. Так что… Эйлет задумалась.

— А чем из еды у нас славится Луэнцин?

* * *

Настроение в Луэнцине поменялось.

Вечером это было место волнения, скорби и тихих молитв — никто не знал, кто из оставшихся по ту сторону Коти людей останется жив и свободен.

Ночью это было убежище затихших в ожидании решения своей судьбы людей. Пришедшие по реке вести, а потом и возвращённые родичи радовали, зато отправка на юг половины центурии, вдвое же и ослабившей регулярные силы гарнизона, сказывались на настроении. Ночью город спал вполглаза, приготовив топоры, кирки, копья — и длинные шесты для отталкивания лестниц.

Не понадобилось.

Самый страшный момент был, когда под утро по мосту рванулась тёмная масса конных и пеших. Это потом стало ясно, что на север прорывались те из остатков разбитого Августиной комитата, кто решил, что короткий, но опасный путь мимо города легче перенести, чем кружной через северо-восточные броды. Тогда, уже при светлеющем горизонте, было просто страшно, потому что враги вернулись.

Дело решил один-единственный меткий камень из онагра с привратной башни. Это была единственная платформа для осадной машины, построенная ещё при самом Юлии Фронтине. Машина, которая стояла на ней, мало напоминала баллисты или катапульты эпохи раннего принципата, но отработала ничуть не хуже. Вот что значит постоянно тренировать расчёт и повторять пристрелку — чтобы не разбить мост, это делали горшками с водой, подразумевая, что в настоящем деле будет горящее масло.