— У старинных шлемов, — заметил Янто, — назатыльник может сильно мешать.

Августина кивнула.

Она сама рассказывала, что при взятии Амиды «нашим пришлось снимать шлемы — в них невозможно было драться в подземном ходе». Именно из-за жёстко привинченных к каске назатыльников. У персов была другая проблема — их шлемы были просто гораздо выше римских. В тесноте подземелья обеим сторонам пришлось биться с непокрытыми головами.

Сейчас довольная сида показывает устройство назатыльника своего шлема — одновременно гибкое, как у нынешних римских шлемов, жёсткое, словно у старинных, и защищённое — опять же, как у той модели, которую много лет собирают на фабрике Моридуна.

Молодой дорожник — Фергал Флавий Апр, с интересом подвигал назатыльник и нащёчники. Науши… ну, нормальным людям совершенно не нужна подвижная, выстроенная по принципу «раковой шейки» защита ушей — зато сиде в самый раз. Августина улыбнулась и показала, как защита уха прогибается под ударом, спуская его вниз, на усиленную часть кольчуги. Получалось, что проще разрубить сиду пополам, чем оттяпать ей ухо.

Остальным достались горняцкие шлемы — бронзовые каски с небольшим козырьком.

Зажгли масляные фонари. Тьма у входа в шахту поредела, но тени цеплялись за малейшие неровности камня, колебались и прыгали, словно чудовище скрежетало зубами.

Августина снова удивила всех, прочитав малознакомую молитву святой Варваре.

— Откуда ты знаешь шахтёрскую молитву? — спросила Эйлет.

Анна посмотрела на неё с укоризной: мол, думать надо, прежде чем задавать вопросы, которые касаются прошлого Августины. Она же врать не умеет! Вдруг ответит чего не следует? Та, впрочем, спокойно сообщила:

— А это не шахтёрская, это моя. Мне по моей профессии тоже нужна защита от чужой ошибки, несчастливой случайности и смерти без покаяния.

Перекрестилась — уже привычным Эйлет и Анне троеперстием. Остальные — тоже, кому как привычней.

Пасть кита внутри оказалась сумрачной, длинной. Пищевод во чрево тьмы. В проходе танцевала то ли пыль, то ли заблудившиеся и почти потухшие кусочки дневного света.

Несколько шагов внутрь — и с Августиной стало твориться неладное. Она замерла, прижав руки к ушам. Постояла, покачиваясь. Наконец, отняла руки от ушей и снова их насторожила. Неуверенно, неторопливо, постучала по камню.

— Я не мышь. Даже не летучая, — сообщила очевидное-непонятное.

Потом уточнила — для не холмовых:

— Звук… Я различаю эхо, которого вы не слышите. Проходы, жилы… не вижу, но очень примерно что-то чувствую. Подождите немного. Сейчас смогу идти дальше.

Стояла, слушала, простукивала камень. Потом кивнула.

— Всё, я в порядке. Идём.

Зрачки у неё были большие-большие.

Они снова двинулись вперёд — гуськом, среди темноты-пустоты и темноты-камня. Янто проследил, чтобы тыльные и боковые заслонки фонарей были опущены. Иначе можно поймать прямой свет глазами и стоять, промаргиваться, задерживая остальных — потому что идти по подземной галерее вслепую — не лучшая идея. Завести разговор о лисицах, кроликах, кошках или хорьках и то безвредней: обитатели камня должны стеречься холмовой.

Креплений тут почти не было — своды держал сам камень.

— Он прочней, чем любое дерево, которым его можно было бы подпереть, — объяснял шагающий впереди Янто. — Простым кайлом его не возьмёшь, даже стальным. Силы одного человека тут недостаточно.

И всё-таки проход кто-то пробил, оставив на стенах следы наподобие шрамов от драконьих когтей!

Августина дёрнула ухом. Заметила:

— Шахтёры старательно держались кварцевых жил. Они прочней сланца.

Древние галереи, пробитые ещё до римлян — округлые стены, закруглённый остроугольный свод — сменились прямыми углами. То, что естественные прожилки кварца использованы, по-сути, вместо крепежа — и на дерево, а то и железо, тратиться не надо, и не сгниёт — Августина назвала отличным решением. Уточнила:

— А как же жадность до золота? Оно ведь и в сланце встречается?

Янто сделал жест в сторону одного из ответвлений, ещё доримского.

— Сорок шагов, потом обвал. В холмах Луэнцина кварцевая жила — это не только золото, это жизнь.

Эйлет шагала за проводником и ждала, когда у неё заболит шея — ей пришлось пригнуться, и так идти в постоянном полупоклоне. Вот Августине, коротышке, было здорово: даже невысокий гребень шлема не цеплял каменный свод.

— Здесь проходили большим молотом, — объяснял Янто. — Это как стенобитный таран, только целиком железный и с головкой из особо прочного железа. Не стали, сталь для таких дел хрупковата. Работали или с небольшой — тоже железной — тележки или, реже, с рук, вчетвером или вшестером. И вот так вот, по кусочку… Но это, поверьте, лучше, чем то, как приходилось проходить более прочные участки.

— Огонь и вода? — спросила Августина.

— Огонь и уксус.

— Уксус? Зачем?! И его пар, тут, в штольнях… Это хуже любого ада.

— Быстрей охлаждает. Порода верней растрескается. Испарения, безусловно, ужасны. Сейчас так разрабатывают небольшую жилу с опалами, но там дудка почти на поверхности. Здесь… полагаю, было сделано как-то так, чтобы человек дёргал за верёвочку и убегал. Потом, когда всё остывало и проветривалось, повторяли. Напоминаю, что я этих работ не застал. Шахты вне разработки уже две сотни лет как, нижние ярусы затоплены…