Шрифт:
— Вот так. У тебя отлично получается, Элли. Давай еще раз вместе?
По шее пробегает дрожь, и я киваю.
— Полегчало? — спрашивает он спустя несколько мгновений тишины, растянувшихся потому, что я не могу найти голос. Я снова киваю.
Он поднимается, не выпуская моих рук.
— Пойдем со мной. Хочу тебе кое-что показать.
Не успев толком все обдумать, я опираюсь на его силу, чтобы встать. Не отпуская его руку, иду за ним из комнаты. Я не ожидаю оказаться по соседству — в единственной комнате дома Трэвиса, которая совсем пустует.
Он хочет показать мне что-то… здесь?
Молча он закрывает за нами дверь и ведет меня к противоположной стене, а потом садится на пол. Тянет меня за руку.
— Иди сюда.
Обычные тревожные сигналы в голове, которые включаются всякий раз, когда я думаю о том, чтобы стать ближе к Трэвису, исчезают. Медленно я опускаюсь на деревянный пол и сажусь рядом с ним.
Я не знаю, сколько времени мы так сидим — в тишине и полумраке, пока я жду, когда сердце успокоится. Опираясь затылком о стену, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Он уже смотрит на меня, в точно такой же позе.
— Зачем ты привел меня сюда? — шепчу я.
Он все равно меня слышит.
— Ради честности.
Нож, разрезающий открытую рану, ранил бы меньше.
Когда я снова говорю, голос напряжен:
— В каком смысле?
А что, если он выставит меня за дверь за то, что я лгунья? Мы ничего не подписывали, так что у него есть полное право. И я даже не посмела бы спорить — он был бы прав.
— Есть причина, по которой эта комната пустая, — начинает он.
Мое сердце каким-то образом заранее знает, что в ближайшие мгновения разобьется. Я не сопротивляюсь.
— В восемнадцать лет я пошел служить на флот, чтобы хоть немного снять груз с плеч дяди.
Его голос никогда не звучал так мрачно. Мне совсем не нравится эта темная яма, в которую, я чувствую, только что провалилось сознание Трэвиса. Борясь с желанием вытащить его оттуда, я затаиваю дыхание и слушаю историю. Ту, которую никогда не думала услышать.
— Я уже говорил тебе, что мои родители умерли, когда я был маленьким. — Я киваю, но он этого не видит. Он смотрит на мою руку, все еще зажатую в его ладонях. — Я всегда был близок с дядей, так что, когда он меня забрал, это не стало чем-то кардинально новым. Я и так проводил с ним почти все детство.
Я сжимаю его руку. Тихий знак, что я рядом и слушаю.
— Несколько лет мы еле сводили концы с концами. Иногда могли позволить себе только один прием пищи на двоих в день. — Он глубоко вдыхает через нос. — Я устроился работать в автомастерскую, чтобы помочь ему оплачивать счета. Платили немного, но хотя бы мы перестали ложиться спать голодными.
Тихо, с сердцем нараспашку, я говорю:
— Мне очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, Трэвис. Ты этого не заслуживал.
Я почти не замечаю, как он качает головой.
— Это все в прошлом.
Если кто и понимает, что прошлое не означает, будто рана зажила, так это я.
— Пойти служить после школы было самым очевидным шагом. Я не был каким-то особым патриотом, но зато у дяди было бы на одну вещь меньше поводов для беспокойства. — Вещь. Он не вещь. Если раньше мое сердце еще держалось, то сейчас точно трескается. — Я прослужил на флоте двенадцать лет и отправлял ему все деньги, какие только мог. Так он в итоге и открыл «Логово». Дело пошло, и довольно быстро финансовые проблемы остались позади.
— Я уверена, твой дядя очень тобой гордится, — говорю я. Я горжусь тобой. — Ты изменил жизни вам обоим.
Сложно объяснить, как мое тело чувствует, что между нами что-то меняется. Как воздух становится плотнее, как напряжение исходит от него — невидимыми, но мощными волнами.
— Но цена была. Я повидал на флоте такого дерьма, Элли. Такого, что ни одному человеку видеть не стоит.
И все потому, что он хотел обеспечить дяде крышу над головой. Хотел, чтобы на его столе была еда. Хотел для единственного человека, который всегда был рядом, лучшего будущего.
— Я ушел через двенадцать лет, потому что больше не мог. Я видел, как на моих глазах погибали друзья. Мужчины, у которых здесь были семьи, дети, жены, к которым они рвались вернуться. Я видел…
Он закрывает глаза, и я снова сжимаю его пальцы. Он подносит наши сцепленные руки к лицу, а я глажу его щетинистую щеку. Он склоняется к моему прикосновению, тяжело выдыхая.
— Я вернулся другим человеком, — шепчет он охрипшим, надломленным голосом. И мне так хочется, хотя я и не позволю себе, забраться к нему на колени и обнять, пока все ужасы не исчезнут. — Отстраненным, одиноким ублюдком, который отказался от слишком многих надежд, даже не подозревая, что они у него были.