Шрифт:
Его грудь содрогается от тяжелого вдоха.
— Я купил этот дом три года назад. У меня было хорошее предчувствие, но я считал его слишком большим для одного. И все равно купил, несмотря на…
И вдруг я понимаю: вот кем Трэвис был всегда — замкнутой душой, которая ждала подходящего момента, чтобы треснуть и раскрыться.
— Раньше я хотел свою семью. У меня не было идеальных родителей, но я хотел… — Он проводит свободной рукой по коротким волосам, усталость проступает на лице. — Черт, сам не знаю. Я не позволял ни родителям, ни тому дерьму, которое они делали или не делали, определить мои детские годы. Я всегда видел в дяде единственную отцовскую фигуру, так что это не то чтобы…
Трэвис — человек немногословный, и этот разговор лишь доказывает это. Слова застревают у него в горле, не могут вырваться наружу, сказать то, что он пытается донести.
Я чувствую, как из него исходит раздражение, поэтому продолжаю гладить его щеку и мягко, медленно спрашиваю:
— Ты хотел стать папой?
Когда он кивает, по коже разбегаются мурашки. Почему мысль о Трэвисе с детьми от какой-то безликой женщины лишает меня дыхания? Глупость какая.
После всего ада, через который меня провели родители, сама идея иметь детей долгое время казалась мне непривлекательной. Но с годами я начала понимать: я никогда, ни при каких обстоятельствах не поступлю со своими детьми так, как моя семья поступила со мной. Я могу быть лгуньей, но я не контролирующий нарцисс.
Последние пару лет я представляла, как однажды создаю семью с мужчиной, который любит меня и разделяет мои ценности. Ценности, в которых нет места компромиссам ради чека, если на кону безопасность детей. Но этот мужчина не может и никогда не будет Трэвисом, и мне стоит приказать сердцу не колотиться так быстро от одной лишь мысли о будущем, на которое я не имею права.
Удивительно легко забыть обо всем этом, когда до меня доходит реальность его признания.
Он хотел семью.
Он хотел быть отцом.
Хотел.
— Ты больше этого не хочешь? — спрашиваю я, надеясь, что он понимает: отвечать вовсе не обязательно.
— После того как я вернулся… после всего, что видел… Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.
Только сейчас до меня наконец доходит то, что я должна была понять с самого начала: Трэвис ни к кому не приближается, потому что боится потерь.
Вот почему он вечно угрюмое лицо в баре. Почему ему проще работать, чем проводить время с друзьями. Почему у него уже много лет не было отношений. Потому что, если он позволит себе привязаться, он снова может быть ранен.
— Но ты все равно купил большой дом, — вслух удивляюсь я так тихо, что сама не уверена, слышит ли он меня.
Теперь в нем сходятся все пазлы — в том, что он делает и чего не делает. В каждой мелочи.
Господи, Элли. Потому что я хочу, чтобы ты всегда была в безопасности, черт возьми. Если бы с тобой что-то случилось…
Разве не это он сказал мне, когда пытался уговорить переехать к нему?
Я не вынесу мысли о том, чтобы потерять кого-то близкого. И до сих пор не выношу.
— Я держу эту комнату пустой, потому что когда-то надеялся, что здесь будет детская. Но теперь, думаю, этого уже не случится.
Воздух с шумом вырывается из моих легких.
— Я не могу заставить себя сделать из нее что-то другое. Это кажется неправильным, — добавляет он так тихо, как я еще никогда его не слышала.
— Трэвис… — начинаю я, не представляя, что вообще можно сказать, чтобы облегчить его боль. Если вообще можно.
— Я не рассказываю тебе это, чтобы ты меня пожалела, — говорит он, и в его словах проступает привычная ворчливость.
— Я знаю. Но ты мне небезразличен, и мне больно видеть, как ты страдаешь. Ты заслуживаешь исцеления.
Большой палец ласково скользит по моей руке.
— Сейчас мне легче. Я хожу на терапию.
Мне ненавистно, что брови сами собой взлетают от удивления.
— Правда?
— Да. Из-за посттравматического расстройства.
В голове снова отзывается наставление Джейды попробовать терапию, но я отталкиваю эту мысль.
— Это здорово. Я рада, что ты получаешь ту помощь, которая тебе нужна.
Даже если в груди по-прежнему зияет дыра — оттого, что мы сидим в этой пустой комнате. В комнате, которая должна была принадлежать самому важному маленькому человеку в жизни Трэвиса. Человеку, с которым он, возможно, так никогда и не познакомится.
Нет. Не плачь. Это не про тебя.
— Я хотел сказать вот что: я знаю, что ты что-то скрываешь, — говорит он, и от этих нескольких слов сердце словно останавливается. — Это не мое дело, но я хочу, чтобы ты знала: жить не своей жизнью — чертовски того не стоит. Ни секунды. Если бы я пошел на терапию раньше, если бы столько лет не врал себе, уверяя, что у меня все в порядке, возможно, сегодня эта комната не была бы пустой.