Шрифт:
Он не сводит с меня глаз, отмечая каждый мой вдох и каждый короткий вздох. Я тоже не отвожу взгляда.
— Тебе больше не обязательно его носить, — зачем-то говорю я, когда он молчит. — Поспорили мы на месяц. Ты можешь снять его.
Его взгляд соскальзывает к белому шару. Ему осталось забить всего два полосатых.
— Я не хочу его снимать, — говорит он просто, забивая оба шара и выигрывая партию.
— Почему?
Он отвечает не сразу. Вообще ничего не говорит, кладя кий на бильярдный стол.
Я не двигаюсь, наблюдая, как мой начальник — тот самый мужчина, который сказал, что я его слабость, — идет ко мне. Он останавливается, только когда носки его ботинок касаются моих белых кед.
Он так близко. Настолько, что я чувствую каждое тепло, исходящее от него. Настолько, что он, наверное, слышит, как бешено колотится мое сердце.
Его голос низкий, хриплый. Он не отрывает от меня взгляда, задавая вопрос, смысла которого я до конца не понимаю.
— Ты ведь даже не догадываешься, да?
Одна из его рук медленно поднимается выше и выше, пока тяжесть пальцев не ложится на мой затылок. Пальцы мягко разминают кожу, словно он боится сломать меня. От этого собственнического жеста мои губы приоткрываются.
— Ты понятия не имеешь, что со мной делаешь. Так ведь, милая?
В его голосе звучит какая-то грубость, которой я не слышала раньше. Ни от него. Ни от кого-либо другого. Никогда. Эта хриплая нотка ускоряет мой пульс, сжимает живот, усиливает тягучее давление между ног.
Трэвис на целую голову выше меня, но вдруг его лоб упирается в мой. Наша близость запирает воздух в легких, слова — в горле, и глушит все мысли, твердящие остановиться, пока не поздно.
Я должна сказать ему, что все это — ошибка. Не потому, что мы работаем и живем вместе, и не потому, что он на двенадцать лет старше. А потому, что я слишком сломана и не знаю, как себя починить. Если это вообще возможно.
— Ты правда хочешь пойти на свидание с каким-то парнем? — резко спрашивает он, ладонью обхватывая мою щеку, удерживая меня мягко, но твердо.
— Нет, — говорю я с предельной честностью. — Не хочу.
Я больше не вру себе.
Я перестаю притворяться, что то, что я к нему чувствую, — просто увлечение или мимолетная влюбленность.
Потому что правда в том, что я влюбилась в Трэвиса. Целиком и полностью.
И мне остается только надеяться, что это не закончится разбитым сердцем, пока я без извинений беру поводья своей жизни и делаю шаг вперед.
Мой нос касается его носа. Я шепчу почти беззвучно:
— Ты не хочешь, чтобы я шла на свидание?
— Только если со мной.
Сердце ускоряется, когда он крепкими руками подхватывает меня за талию, сажая на бильярдный стол. Он встает между моих ног, его руки словно клетка, и между нами остаются считаные сантиметры.
— Черт возьми, Элли, — хрипит он, упираясь лбом в мой лоб, ладонями сжимая талию.
— Что? — выдыхаю я, глядя на его полные губы.
Он закрывает глаза.
— Скажи, что это неправильно.
Я сглатываю.
— Я не буду лгать.
Он открывает глаза и ищет мои, его взгляд обжигает.
— Скажи, что это ошибка, — говорит он.
— Это не ошибка.
Он приближается еще на долю сантиметра.
— Скажи, чтобы я остановился.
Я не могу.
И не хочу.
— Элли, — рычит он, притягивая меня еще ближе.
И еще.
Все страхи и сомнения тают. Может, я жадничаю, беру то, что никогда не принадлежало мне. Может, мне следовало бы чувствовать вину за то, что я веду Трэвиса за собой, когда он заслуживает лучшего. Лучшего, чем я. Но прошло слишком много времени с тех пор, как я позволяла своему сердцу биться ради чего-то. Ради кого-то.
И мне нужно, чтобы он был моим так же, как я хочу быть его.
— Я не хочу, чтобы ты останавливался, — шепчу я у его губ.
Мой начальник — мужчина, который заботился обо мне лучше, чем кто бы то ни было, который поступками показывает, что я для него что-то значу, — не двигается ни на сантиметр. Он не отстраняется и не наклоняется ближе, и от этого мое сердце сходит с ума.
Его тяжелое дыхание смешивается с моим, но этого недостаточно.
Мне нужно, чтобы он был ближе.