— Горнов нет, у нас ямы, — чего есть, то есть. — Зато у нас имеется вон тот лес, — я качнул подбородком в сторону севера. — А в лесу железное дерево, и уголь из него получается что надо, жар держит ровно и подолгу, никакому древесному такое не снилось. Известь прожигается насквозь, и пока у нас, заметьте, ничего не отстрелило и не рухнуло.

— Железное, значит… — прожевал он это слово с явным недоверием. — Слышать про него слышал. Только железное дерево топором не возьмешь, малец, какой из него уголь? Ты мне сказки-то не рассказывай.

— Рубится оно, если знать как! — с готовностью встряли со стороны окна. — Больд вон охапками таскает!

Обернулся я на подсказку и полюбовался картиной, окно со стороны улицы света больше не пропускало, в него набилось голов шесть, а по шевелению за ними угадывался второй ряд, если не третий. Закрытая аттестация, узкий семейный круг, всё как договаривались. Староста покосился на это безобразие, однако разгонять никого не послал, и правильно, эти и через ставни дослушают.

Комиссии от народной поддержки легче не сделалось. Старик помолчал, смерил окно тяжелым взглядом и повернулся к напарнику.

— Пиши. Известь незрелая, обжиг не по уставу. Так и заноси.

— А темный-то он отчего, раствор твой? — вспомнил он, уже отворачиваясь. — Золу мешаете?

— Загорел. — буркнул я, — Мы целыми днями на солнце, вот и он вместе с нами.

За окном отчетливо хрюкнули, старик же устало посмотрел на меня, решив, видимо, поберечь сердце для следующих вопросов. Про кирпичную муку в замесе я, понятно, промолчал, пусть будет загар.

Вопросы после этого пошли градом, и по гильдейским бумагам я выходил двоечником по всем статьям.

— В какие месяцы дозволена кладка?

— Пока раствор не замерз, — сообщил я чистую правду. — А замерз, значит, плохо грели.

— Кладка ведется с поздней весны по раннюю осень! — За сердце он схватился картинно, зато от души. — Всё остальное запрещено уставом! За-пре-ще-но!

И ведь тут запрет святой, городской раствор на морозе не твердеет вообще, хоть пляши вокруг него с бубном. Мне бы позлорадствовать, да своя заноза сидит глубже некуда, лить-то в мороз этой зимой предстоит мне самому, стены против пустых сами себя не поднимут. Прогрев у меня расписан пока только на словах, шатры с печками да поташ из золы, а в деле это хозяйство никто не проверял, и веселого в таком раскладе мало.

— Сколько дней положено держать кружало под сводом? — он добрался до следующего вопроса из бумажки.

— Пока раствор прочность не наберет, — ответ у меня один что для гильдии, что для себя. — А это уж смотря какая погода и какой замес, бывает неделя, бывает и месяц. Это если ничего туда не колдовать, конечно.

— Сорок дней! — он пристукнул ладонью по столу. — По уставу сорок, и ни днем меньше!

— А если дождь зарядил? — усмехнулся я.

— Всё равно сорок. Регламент есть регламент!

— То есть на сорок первый день под ливнем кружало снимаем, я правильно понимаю? — едва сдержал хохот, представив, как уставом подпирают разрушающуюся кладку.

Он открыл рот, заглянул в свои листы, а помощи там не нашлось.

— Не зли меня, малец, — буркнул он. — Пиши, сроков выдержки не признает.

— Какова мертвая доля в замесе? — вычитал он из следующего листа.

— Чья доля? — не понял я.

— Мертвая! — он взглянул на меня почти с жалостью. — Четверть замеса, которую положено выбраковывать до полудня!

— А-а. У нас вся доля живая, — развел я руками. — Раствор денег стоит, выбраковывать его жирно будет.

Молодой строчил без продыху, старший мрачнел с каждым моим ответом, и грехов на дощечке накопилось уже на приличный костер.

Герда неслышно обошла стол и долила гостям отвара, старик рассеянно поблагодарил, не отрываясь от листов, а Бертольд заскучал и занялся собственными перстнями. Ну а я, пока комиссия шуршала бумагами в поисках новых прегрешений, спокойно разложил у себя в голове услышанное по полочкам.

Про то, как строят в городе, я ведь узнавал, и не из праздного любопытства. Расспрашивал беженцев, разговорился как-то с солдатами из лагеря, народ они бывалый, полкоролевства прошагали, есть с чем сравнивать.

Центр города сложен из бута и тесаного камня, у богатых обожженный кирпич, и всё это сидит на извести с песком, безо всяких добавок. Воздушная известь, обычное дело, и технология сама по себе рабочая, со своими оговорками. Твердеет она медленно, только в тепле и на воздухе, а каждый ливень для нее беда.