До деревни я дошел быстрым шагом, и чем ближе к воротам, тем гуще становился попутный поток. Народ стягивался к площади со всех концов, работяги на ходу жевали завтрак, бабы поправляли платки, и лица одинаково деловитые, главное не пропустить самое интересное. Мужик с тачкой, выходит, поторопился со своими «разбираются», разбираться там пока и не начинали.

Вот только площадь у нас не резиновая, кроили ее когда-то под ярмарочные ряды, а не под нынешнее население, так что посмотреть удалось в лучшем случае половине желающих. Навстречу уже тянулись первые отступившие, и разворачивались в основном пришлые, кто приехал в Порог на заработки, ну и переселенцы.

Оно и понятно, места поближе разобраны с рассвета, торчать за чужими затылками радость сомнительная, а работа, в отличие от гостей, сама себя не сделает. Местные же расходиться и не думали, собрались в полном составе, от мала до велика, тут их понять можно, уйди сейчас, и о чем потом судачить долгими вечерами?

В толпу я входил аккуратно, где бочком, где под локоть, и уже на третьем шаге наслушался такого, что хоть записывай.

— За податями приехали, помяните мое слово, — мрачно пророчил дед у самого края, опираясь на клюку, как на копье.

— Скажешь тоже, — отмахнулась от него тетка с корзиной. — С золотом за податями не ездят, для такого дела шлют десяток стражников да писаря позлее.

— А клетка тогда на что? — влез голос из задних рядов.

— Зверя заморского привезли! — оживилась старушка в цветастом платке. — Лорд пожаловал, за заслуги.

— Тебе бы такую клетку, балаболка, — беззлобно огрызнулся дед и перехватил клюку поудобнее. — Зверя им… Дознавательская это карета, ясно? Черных вон видала? То-то же.

— По мастерову душу приехали, — рассудил кто-то по соседству, и на него сразу зашикали, мол, не каркай.

Ближе к середине народ стоял уже плечом к плечу, и там кипел отдельный спор, делили места. Мужик с котомкой напирал на то, что занял здесь еще затемно, сосед крыл его тем, что приволок сюда с вечера чурбак, и он, между прочим, вон, под чужим дедом. Дед сидел крепко и помалкивал.

Меня, что удивительно, пропустили без всякой очереди. По рядам побежало «мастера пропустите, мастера», люди раздвигались, кто-то даже приобнял соседа, освобождая проход, и до первых рядов я доехал на чужой вежливости за минуту. Один лишь мужик с котомкой проворчал вслед про некоторых, которые дрыхнут до полудня, а потом встают вперед всех, но развивать тему не рискнул.

Торговля тем временем идет полным ходом, сквозь толпу с лотком наперевес пробирается бабка, и на полдеревни от нее тянет печеным.

— Пирожки! Пирожки горячие! — выкликала она нараспев, и медяки сыпались ей в передник со всех сторон.

У забора двое мужиков поставили бочку кваса и черпают не разгибаясь. Прием знатного гостя, стало быть, идет по всем деревенским правилам, где собрались двое зевак, там и торговля, а их тут набралось куда больше двух.

Само торжество роскошью не блистало. Староста стоял перед своим домом в обычной своей одежде, в которой ходит и по стройкам, и по деревне, и только катана на поясе намекала, что день всё же не совсем будний. Рядом застыл Гундар и оглядывал толпу так, что от него на всякий случай пятились. Вдоль плетня вытянулась шеренга стражников, копья к ноге, шлемы надраены, и парни таращились строго перед собой, всем видом отрабатывая вложенный в них труд.

Карету с гербом, к слову, впустили как положено, ворота нараспашку, проезд освободили до самого крыльца. Торжественного въезда всё равно не случилось, метров за пятьдесят до места встречи переднее колесо ушло в свежую канаву, экипаж просел набок и сдался. Кучер страдал возле него в одиночестве, дергал вожжи и упирался плечом в задок, лошади косились на хозяина с сочувствием, но впрягаться в его трудности не спешили, и в этом их поддерживала вся деревня. Помогать никто не рвался, зато советами кучера снабжали бесперебойно, и каждый доброхот отходил довольным, дело сделано, свой вклад внесен.

— Ты под колесо подложи чего-нибудь! — надрывались из первых рядов уже, наверное, в десятый раз.

На другом краю площади приткнулась вторая карета, куда скромнее господской, глухой темный ящик, а заднее окошко забрано частой решеткой. Возле нее держались несколько человек в черной строгой форме, эти не суетились вовсе, выстроились цепочкой и спокойно дожидались своей очереди, а в том, что она дойдет, никто из них, судя по лицам, не сомневался.

Ну и сами гости, наконец. Главный угадывался без подсказок, на нем красовался длинный, до середины голени, кафтан плотного синего сукна, ушитый золотом по вороту, а ниже в два ряда шли пуговицы, и каждая начищена так, что пускала зайчиков по передним головам. У горла серебрилась крохотная башенка, с наперсток размером. Двое остальных топтались чуть позади, тоже нарядные, но попроще, зато с дощечками и стопками бумаг под мышками. Герба ни на одном из них не нашлось, этим добром здесь мог похвастаться только он, ну и его карета, на дверце которой я разглядел ту же башню, правда, крупнее и с молотом поверх.

— Пердольд это, — солидно пояснил мне мужик слева, надевший по такому случаю новую рубаху.

— Пердольд? — не понял я. Неудачный родственник нашего плотника что ли?

— Бертольд, — поправил его сосед с бородой во всю грудь. — Точно тебе говорю. Это же этот, как его… в Северане у нас сидит, за стройку отвечает. А род-то как назывался… — бородач умолк и принялся тереть затылок, разогревая память, вот только фамилия наружу вылезать не спешила.

К старосте я лезть не стал, пристроился с мужиками, отсюда и видно, и слышно, да и объяснят всё, спрашивать не надо.