Шрифт:
— А крестьяне как живут? — спросил я.
— Простите? — Липкин запнулся.
— Крестьяне. В Ракитном. Четыреста двенадцать душ. Как они живут? Сыты? Голодны? Больные есть? Школа есть? — Я перечислил вопросы.
— Школа, — повторил Липкин. Помолчал. — Ваше сиятельство, я двадцать шесть лет веду дела дворянских семей Новоиста. Меня ни разу, ни один клиент не спрашивал, есть ли в имении школа.
— Ну, а я спрашиваю.
— Школы нет. — Липкин пригладил волосы. — Живут… как живут. Скажу откровенно — плохо живут. Загорские три года подряд брали оброк за защиту вперед. В позапрошлую зиму в Ракитном было голодно и человек двадцать умерло, в основном старики и дети.
Я мысленно и грязно выругался. Посмотрел на девушек и извинился.
Черт возьми! Четыреста двенадцать человек. Живых людей! В том мире, откуда я пришел, людей не продавали и не проигрывали в карты или на дуэлях. Но здесь — да-а-а. Вчера, при свидетелях, четыреста двенадцать человек вместе с их небольшими хозяйствами перешли от одного хозяина к другому. Да, в этом мире не было крепостных, но была плата за защиту и покровительство.
— Вашего офицера, — сказал я, — отправляйте с бумагой от меня. Оброк в этом году не брать. Никакой. Пусть посмотрит, что там с хозяйствами местных и сколько надо на зиму зерна, чтобы никто не умер и напишет мне. Деньги я дам.
Липкин посмотрел на меня еще раз. Долго. Потом достал из портфеля чистый лист, макнул перо и принялся писать. Почерк у него был мелкий и ровный.
— Хорошо, ваше сиятельство, — сказал он, не поднимая головы. — Так и запишем.
Я поймал взгляд Ани. Она смотрела на меня так, что мне стало неловко.
— Остался последний вопрос, — сказал Липкин, дописав. — Самый неловкий — мой гонорар.
Жаба, которую только что придавило Ракитное, ожила и насторожилась. Насчет гонораров у нее было свое, очень твердое мнение.
— Я слушаю.
— Обычно за ввод во владение я беру пять долей от стоимости полученного имущества. — Липкин сказал это спокойно и без всякого стеснения. — Учитывая, что имущество здесь стоит, по самым скромным подсчетам, тысяч сто восемьдесят, не считая пая, а пай я оценить пока не берусь…
— Семен Маркович, — мягко сказал Резников от камина.
Липкин замолчал и посмотрел на Резникова. Резников смотрел на огонь и улыбался. Чуть-чуть.
— Три доли, — сказал Липкин. — Из уважения к Олегу Федоровичу.
— Договорились, — сказал я.
Подписывать пришлось долго.
Сначала доверенность: на право вести мои дела в Палате гражданского суда, в уездном дворянском присутствии, в банке, у стряпчего и вообще где угодно, где Липкину покажется нужным. Потом прошение о наложении запрещения на имущество. Потом уведомление в торговый дом «Кудрин и сыновья» о переходе тридцати долей. Потом бумагу для отставного офицера, Селиверстова Ивана Пахомовича, о назначении его временным управляющим имением Ракитное. В нее по моей просьбе Липкин вписал отдельной строкой: «оброка в нынешнем году не взимать». Потом расписку о гонораре. Потом еще что-то, я уже не вчитывался.
Вчитывалась Мия а я просто проводил глазами по тексту.
— Доверенность в порядке, — докладывала она, пока я водил глазами по строчкам. — Срок шесть месяцев, право продажи имущества не включено, право передоверия не включено. Это хорошо. Он не может перепродать твое имение кому-нибудь за твоей спиной. Прошение в порядке. Уведомление в порядке. Расписка…Тоже в порядке.
Я расписался. Перо скрипело, брызгало, один раз посадило кляксу прямо на слово «граф». Липкин, не моргнув, посыпал ее песком, стряхнул и сказал, что так даже лучше: сразу видно, что подпись подлинная, подделыватели клякс не ставят. Спорно конечно.
Для доверенности требовались два свидетеля -совершеннолетних, дееспособных и желательно дворянского звания. Резников расписался первым — быстро, мелко, неразборчиво, как расписываются люди, которые за жизнь подписали тысячи бумаг. Вторым позвали хозяина «Вороньей горы». Он тоже расписался, предварительно поговорив с Резниковым, и получив небольшой кошель с золотом, ушел низко кланяясь. Поверенный при этом демонстративно смотрел в окно.
Липкин сложил бумаги и достав из жилетного кармана часы, открыл, посмотрел.
— Два часа двадцать минут до закрытия банка, — сказал он и усмехнулся. — Успею с запасом. Если по дороге не прирежут в подворотне.
— А могут? — спросила Лена.
— Сегодня? — Липкин задумался. — Сегодня, барышня, вряд ли. Сегодня они еще надеются договориться. Резать начинают, когда понимают, что договориться не выйдет. Это, по моему опыту, обычно бывает дня через три-четыре.
Он поклонился Резникову и мне, но у двери обернулся.
— Еще одно, ваше сиятельство. Бесплатный совет. Ближайшие дни ешьте здесь, в трактире при таверне, и не принимайте приглашений на обед. Ни от кого. Даже от самых милейших людей.