Шрифт:
— Мэра, — сказал я.
— Не самого мэра, его шурина. Но это, собственно, одно и то же. — Громов перевернул лист. — Еще «мертвые души». В отрядных списках, по моим подсчетам, числится на двести сорок человек больше, чем есть на самом деле. Двести сорок жалований в месяц и двести сорок комплектов обмундирования в год!
Резников взял лист, пробежал глазами. Лицо у него было окаменело и заходило желваками.
— Это мелочь, — сказал он тихо. — Аркадий Семенович, вы же понимаете, что это мелочь? Мерзкая, подлая, но мелочь. Воруют везде. На каждой границе, в каждом гарнизоне. Увы, но это факт. Это в природе человека. За это можно снять мэра и даже отправить его на каторгу. Но вы-то бы не пришли ко мне из-за этого. Вы бы просто написали в Коллегию.
— Я писал в Коллегию, — сказал Громов. — Трижды.
— И?
— Первое письмо вернули с пометкой «за недостаточностью доказательств». Второе пропало. Третье повез мой поверенный. Лично, в столицу, с приказом передать в собственные руки начальнику канцелярии Коллегии. Его нашли на следующий день после того, как я отдал ему бумаги. В канаве со сломанной шеей. Письма при нем не было.
В комнате стало очень тихо. Даже трескучий огонь в камине, кажется, притих.
— А то, что это мелочь, — продолжил Громов, тем же ровным, сухим голосом, — вы правы, Олег Федорович, это мелочь. Это прикрытие. Ширма. Мэр ворует у пограничников, но это так, сотни золотых на карманные расходы. Главное у него в другом.
Он запустил руку в папку. Под бумагами там было что-то завернутое в чистую тряпицу. Громов вынул сверток, положил на стол и аккуратно развернул.
На тряпице лежал браслет. Широкий, из тусклого темного металла, похожего на бронзу, но не бронза. Покрытый резьбой. Резьба была мелкая, переплетенная, затейливая, и при взгляде на нее у меня зарябило в глазах. Неприятно, как от мигающего света.
А я его узнал. Вернее, не его самого, а работу. Я видел два таких же вчера совсем близко. На запястьях у барона Загорского.
Резников встал из кресла. Подошел к столу, наклонился над браслетом, но не тронул его. Просто смотрел. Потом протянул руку и повел раскрытой ладонью над ним, в двух пальцах от металла. Пальцы у него чуть дрожали.
— Откуда? — спросил он.
— С мертвого контрабандиста, — сказал Громов. — Два месяца назад. На Медвежьем броде, это сорок верст к северу, у самой границы. Мой бывший подчиненный, Сидорчук, со своей заставой перехватил там троих. Двое ушли за реку, третьего Сидорчук зарубил при попытке бегства. При нем был мешок, а в мешке двенадцать таких браслетов, восемь амулетов и четыре перстня. Сидорчук все сдал по описи, как положено. В Новоист, коменданту, под расписку. А один браслет оставил себе. На всякий случай. Потому что понял, что опись, скорее всего, потеряется и мешок тоже.
— Потерялся? — спросил я.
— Потерялся, — подтвердил Громов. — Через неделю. Вместе с описью. А Сидорчука перевели на дальнюю заставу, на Волчий Зуб. Туда, где зимой на три месяца заметает перевал так, что ни туда ни сюда. — Он помолчал. — А браслет он мне переслал с оказией.
— Это не имперская работа, — тихо сказал Резников, не отрывая глаз от браслета. — И это боевой артефакт -усилитель. Рангом не ниже шестого. Запрещено к свободной продаже.
— А я такие же уже видел, — сказал я. — На Загорском. Два таких же. Помните, когда я ударом отправил его на землю, он скастовал огненную волну? Так вот, эти браслеты у него светились. Очень странно, что он начал с огненных шаров и хлыста, а не с волны. У меня было такое ощущение, словно я сражаюсь с магом третьего ранга, а не четвертого.
Громов кивнул.
— Я так и думал, — сказал он. — Загорский тройка. Честная, крепкая тройка, не больше. Я его еще мальчишкой знал. Мы с его отцом когда-то вместе служили, давно, до гвардии. Его сынок никогда звезд не хватал. Ни здесь, ни в академии. Вчера вы видели на дуэли четверку, но эту четверку Загорскому нарисовали вот этим. Такие браслеты у половины золотой молодежи Новоиста. Они друг перед другом рангами меряются. Тройки ходят четверками, двойки тройками. Только через год-два у них начинают гореть каналы. Двое в прошлом году лишились дара. Совсем. Один, сын купца Гаврилова, сошел с ума. Сидит теперь дома, в комнате с решетками на окнах, и смотрит в стену.
— Позволите? — спросил я Громова, кивая на браслет. Взял его в руки.
— Мия? Что скажешь?
— Это иллиниум.
— Хм. Это тот метал, который лежит в основе изделий древних? А откуда он тут?
— На первый вопрос — да. Это тот самый метал. А по поводу второго вопроса, может быть несколько вариантов.
— Озвучь хотя бы один.
— Например, кто-то наткнулся на неработающую арку портала. Там его десятки тонн.
— А сколько всего таких партий на территорию империи может заходить? — спросил Резников.
Громов помолчал прикидывая.
— По моим подсчетам? Одна партия раз в месяц-полтора. С весны по позднюю осень, пока перевалы открыты. Вот и считайте. Но Медвежий брод был случайностью — контрабандисты пошли в обход основной тропы, потому что та была размыта. Обычно же они не идут через броды. Они вообще никуда не идут сами. Они только переходят границу.
— А как тогда?
— Обозами, — сказал Громов. — Нашими. Гарнизонными.