— Вот и Мария Васильевна истерит постоянно, — грустно сказал Козырев. — Оставишь ее на неделю — таких дел наворотит, несмотря на Анну Александровну.

Чувства у него были смешанными: горечь от того, что не удастся слинять, и облегчение, что не придется бросать проблемы на подчиненных, которые при вмешательстве Марии Васильевны натворят дел даже за неделю столько, что придется разгребать месяцами. А иной и исправить не получится. Всё же отказать Куликовой в исполнении требований может только он, остальным придется прогибаться, пытаясь вылавировать между всеми требованиями истеричной женщины.

— Наталья Васильевна не истерит, — встал я на защиту супруги. — Мне с ней в этом плане повезло, Алексей Фомич.

— Если она не истерит внешне, Петр Аркадьевич, то истерит внутри, — убежденно сказал Козырев. — И еще неизвестно, что хуже. Потому что внутри придумать можно такое, что потом замучишься оправдываться.

Говорил он с выражением человека, который размышлял: «И зачем я ввязался в этот блудняк?» Но выбора нынче не было ни у него, ни у меня. Хотя я был уверен, что лучшей супруги, чем подкинула мне судьба, у меня и быть не может. И вовсе не из-за ее уникального дара, а потому что жизнь без нее представлялась плохо, а если представлялась, то исключительно в мрачных красках.

— Наталья Васильевна от Марии Васильевны сильно отличается, — заметил я.

— Не обольщайтесь, Петр Аркадьевич. Что одна, что вторая — Куликова, а это накладывает отпечаток, — заявил Козырев.

И кого он хотел убедить? Себя — что у него ситуация не хуже, чем у других? Или меня — что я не так хорошо устроился, как думаю? В любом случае я ему не поверил, но решил зайти к Даньшиной посоветоваться. У целительницы своих детей не было, но опыт с пациентками случался разносторонний. Поэтому как только мы с Козыревым закончили разговор, я связался с Даньшиной и попросил о разговоре уже с ней. О личном разговоре не через артефакт, потому что хотелось понимать, врут мне или нет.

— Чего вы вдруг обеспокоились, Петр Аркадьевич? — удивилась она. — Все хорошо у Натальи Васильевны. То, что она присутствовала при восстановлении реликвии, такую защиту дало ей и ребенку, что любая женщина может позавидовать.

— Не поверю, что она не волнуется, Екатерина Прохоровна.

— Конечно, волнуется, Петр Аркадьевич. И чем ближе время, тем больше волнуется. Это всякой женщине свойственно, — снисходительно сказала Даньшина. — Но с ней буду я, а значит, всё пройдет отлично. Ни вам, ни ей переживать не стоит.

Она даже похлопала меня по плечу. Мол, папаша, а вам-то чего волноваться, не вам же это дело предстоит. Так и не ей. А она вообще понятия не имеет, как это выглядит со стороны пациентки. Говорить я это, разумеется, не стал, но что-то такое отразилось на моем лице, потому что Даньшина оскорбленно сказала:

— Анна Александровна разговаривает с Натальей Васильевной практически ежедневно. Уж она точно знает, как и что правильно сказать и подготовить.

— Честно говоря, Екатерина Прохоровна, я вам больше доверяю, чем Анне Александровне. Намного больше.

Взгляд ее смягчился. Но только потому, что я не продолжил тем, что Анне Александровне не доверяю вовсе. Мы с ней после вскрытия сейфа больше не встречались и не разговаривали, но я подозреваю, что общаться нам всё равно придется. Относительно супруга она была нормальной, и всё же я предпочел бы свести контакты до минимума. И то, что она постоянно общается с Наташей, мне не нравилось. Но и ограничивать общение матери и дочери я права не имел, решил: пусть всё идет как идет.

Наконец удалось испытать Эфир Живицы — рецепт, который я выбил один из первых, составной рецепт. Деревья на нем росли как на дрожжах, и свежезасаженный парк к концу лета уже выглядел достаточно тенистым и красивым для прогулок. А перед особняком я высадил ели — мне показалось, что для княжеского дома это обрамление пойдет лучше всего. За лето крошечные росточки вытянулись на пять метров, и можно было не опасаться, что они пострадают зимой, заваленные снегом.

Как я ни присматривал за Наташей, родила она без меня. У нас был особо противный княжеский совет, затянувшийся из-за постоянной ругани участников, каждый из которых пытался перетянуть одеяло государственных денег на себя. Молчановский аж охрип, объясняя, что эти деньги распределены на государственные проекты, и никак иначе.

Слушал я эту ругань и не подозревал, что как раз в это время становлюсь отцом. Никто не удосужился мне сообщить, хотя артефакты были уже у многих. Даже Валерон, паразит, не примчался в Святославск с сообщением. Зато он был первым, кто нас встретил в Камнеграде. Выскочил из дома помощников, как только мы приземлились, и протявкал:

— Как сына назовешь, папаша?

— Сына?

— У тебя родился сын. По этому поводу неплохо было бы устроить праздник, а то я давно ни торта, ни сгущенки не ел, — заявил Валерон, но уже практически мне в спину, потому что я рванул с неприличной для князя скоростью. Налетел на Даньшину по дороге.

— Екатерина Прохоровна, как они?

— Уже сообщили, Петр Аркадьевич? Все хорошо. Мальчик на вас похож. Прямо маленькая копия.

Но когда я взял малыша на руки, мне показалось, что там есть что-то и от Наташи. А еще я понял, что сделаю всё, чтобы защитить и ее, и ребенка. И если для этого нужно пойти в Прокол — то тянуть больше нельзя.