— Так вы говорите теперь, пока без места. А дай вам землю, да дай вам людей в такие клиенты, что раб дышит вольней, сразу правителей поучать возьмётесь.

К спорящей братии быстрыми шагами подошёл представитель римской миссии. Тот самый брат Марк, которого приор прислал извиняться! Настроение у него было сумрачное: кому нравится публично каяться? Лучше, конечно, на приёме у великолепной, чем на площади перед храмом, перед небольшой свитой и понимающими людьми, чем перед смакующей унижение толпой, но всё равно же на душе мерзко, словно подошёл ты к большой грязной луже в коей плещутся свиньи, и теперь должен возлечь меж ними, обдаться грязью и хрюкать.

Марк оглядел бритта и сирийца и содрогнулся. Что толпа местных полуязычников? Простые души, кои можно спасти увещеванием да проповедью. Зато как возрадуются эти вот, слушая смиренное уничижение слуги Святого престола, пусть и не из первых. Разум искал выхода из западни — и нашёл. Память подсказала! Брат Марк выбрал такой слащавый тон, что самого слегка перекосило, и обратился к сирийцу:

— Отче, а это не вас о прошлом годе грубые пунийцы вышибли из славной митрополии Карфагена за упорствование в монофизитской ереси? И даже императорский рескрипт о вспомоществовании не помог?

Щека сирийца дёрнулась, будто Марк ему пощёчину влепил.

— Томос царя Константа запрещает споры о количестве природ и воль во Христе! — возопил он. — И мы добрые христиане, которые…

— Побивают палками и камнями сторонников истинной веры, а потом отворяют ворота городов агарянам и филистимлянам?

— Не верных, но злых диафизитов, ослушников воли вечного августа!

Брат Марк ткнул бритта локтем в бок.

— Слыхал, брат? Вас они, стало быть, тоже намерены забивать до смерти. Вы-то не только во две воли господа нашего веруете, так ещё и тихонько переписываете труды богомерзкого Пелагия, вместо того, чтобы все их сжечь.

— Оппонента надо знать, — возразил бритт. — Иначе спорить выйдет только вот как они: дубьём да каменьем.

Марк вздохнул.

— Оно так, только ваши же, начитавшись Пелагия, смеют отрицать предопределение душ человеческих Господом нашим ко спасению.

— Не ко спасению. Только к падению и ко аду. Не может всеблагой Господь обрекать людей на зло.

— Не Господь это делает, но сами они!

— Тогда при чём здесь предопределение?

— Потому что Господь предзнает, что они выберут своею волей!

— И ничего не делает, дабы спасти их? Не верю, ибо не может Господь попускать такого зла!

— Смотри. Блаженный Августин это объясняет так…

— Зло не может быть объясняемо, только осуждаемо и искореняемо, или терпимо до поры!

— Ну какое же тут зло? Просто есть те, кто спасутся, и есть те, кто нет. Я, как добрый христианин, вероятно, предопределён спастись…

— Да какой ты христианин?! Ты августинианин!

За пыльным пологом, отвлекая сидящую в курульном кресле сиду от очередного посетителя, бледная Эйлет доложила о переходе монашеских споров в рукоприкладство и мордобитие. Та лишь покачала головой с материнской укоризной и попросила кружечку яблочного отвара — промочить горло.

Анна не могла не попросить и себе одну.

Если монофизиты дерутся с диафизитами, а пелагиане с августинианами, то им, древней богине да колдунье, пусть крещёным и искренне верующим, можно спокойно смаковать яблочный отвар.

Большинство посетителей было, увы, скучными и предсказуемыми. Споры, склоки, желание денег, на которые Немайн оказалась неожиданно прижимиста — а ведь её сочли было сидой-транжирой, и просьбы визитёров из разных комнат зачастую отличались только размером сумм, которые они считали допустимым попросить и реальным получить.

Впрочем, были и действительно полезные люди.

От коллегии ткачей, точней, ткачих — мужчин туда не допускали со времён, когда коллегия была императорским гинекеем — забежала девица с медным колечком на пальце — медном-то медном, да среди меди играл тонкой резьбой камеи голубой халцедон. Не слишком богата, не глава коллегии, но мастерица уважаемая. Если вспомнить, что глава носит дитя на последнем месяце, так никого лучше ткачихи и прислать не могли.

Наряд ткачихи был слишком ярок для всадницы, но почтенной гражданке подходил ещё как. Анна разом почувствовала родственную душу, что умела показать себя такой, какой хочется, не потеряв и капли достоинства. Ткачихе явно хотелось показать искусство и умение — вот и переливалась всеми оттенками, как осенний лес на закате. Голову венчало то, что могло бы быть скромным греческим узлом, будь оно подвязано платком, или одной скромной лентой — только лент было множество, словно ткачиха решила носить в волосах коллекцию образцов.