Он не замечал, как сида чуть откинулась назад — насколько возможно в курульном кресле без спинки; как медленно прижимаются к голове «уродливые», по мнению африканца треугольные уши.

— До тебя довели, как ко мне следует обращаться? — спросила Немайн спокойно. Досточтимый муж, однако, уловил в её словах не то, что холодок — мороз, который сковывает реки.

Даже на Анну дохнуло тенью древнего ужаса битв, стылым ветром иного мира, но и это триполитанец ухитрился понять не так!

— То, что ты временами носишь отцовский перстень, не делает тебя «великолепной», — уверенно сказал он. — Варвары на окраинах цивилизованного мира могут этого не понимать, но мы-то знаем, что титулы выше простой «светлейшей» дочерями сколь угодно заслуженных сенаторов не наследуются. Впрочем, ЗДЕСЬ это не столь уж и важно, и я готов звать тебя «высокородной», «сиятельной» и даже «великолепной», если ты поможешь мне утвердить мой выслуженный многими трудами статус «досточтимого».

Тут-то богиня улыбнулась по-настоящему. Холодной властной насмешкой. С клыками.

— Выслуженный и утерянный. — сказала она. — Ты потерял свои города, а мусульмане не ценят человеческих изображений. Твои статуи наверняка лежат на земле, а верней, пошли на усиление тех укреплений, которые ты не смог защитить. Люди, которые дали тебе рекомендацию, стали подданными халифа — с чего мне теперь слушать их голоса? Если бы ты защитил свои города, ты не бежал бы сюда. Если бы ты защищал их доблестно, экзарх Африки или Италии, а то и сам император подтвердили бы твою достоинство и нашли бы тебе службу.

Она встала — и, наконец, оказалась выше африканца.

— Воины, — окликнула почтовых охранников. — Проводите господина бывшего «досточтимого» до выхода.

Рурикий замер, словно статуя, которые он так любил воздвигать в свою честь. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле, точно его забила вездесущая в старинном зале пыль.

Охранники взяли опозоренного всадника под руки, и он покорно позволил себя увести. Его провожали насмешливые взгляды свиты и невесёлая ухмылка самой сиды. Когда полог, колыхнувшись, скрыл незадачливого посетителя, Немайн плюхнулась обратно в курульное кресло, уже не величественно и не изящно, и пробормотала под нос:

— Возможно, он на деле неплохой администратор. Но я впервые вижу человека, превратившегося даже не в памятник себе — в рухнувший монумент. Живой Озимандия.

Поймала недоумённые взгляды всех, кроме Вивиан. Та кивнула.

— Да, — сказала дева-всадница, — я тоже читала Диодора Сицилийского. Брала у Защитника в библиотеке. Вы знаете, что у Клотена целых двести двадцать три книги?

Осеклась под взглядом той, кто, должно быть, видала библиотеки Константинополя.

Тишина в зале стала густой, как туман над вершинами волшебных сидовских холмов. Анна подумала было, что только что стала свидетельницей не просто унижения неудачливого чиновника, а краха целого мира — мира, где статуи и титулы значили больше, чем дела. Это точно был мир больше, чем одного человека.

— Зато, — тихо сказала Эйлет, — теперь он точно не поставит здесь свою статую.

— И слава Богу, — прошептала Анна. — И слава Богу.

Немайн вздохнула. Откачнулась назад, забыв, что у кресла нет спинки. Выпрямилась, полуприкрыв глаза.

— Запускайте следующего!

Приснился раз, бог весть с какой причины,

Советнику Попову странный сон:

Поздравить он министра в именины

В приёмный зал вошёл без панталон

А. К. Толстой

Моридун, мансио «Голова Грифона».

По другую сторону пыльного, но помпезно расшитого полога беседовали те, кому скромность приличествовала уже по самому их сану.

Монах-бритт, худой, да плечистый, перетянутый вервием что повешенная для копчения колбаса — где надо и где не надо, зацепился языками с ещё одним иноземцем — на сей раз аж из далёкой Сирии. Отреагировал на печально-сочувственное: «Так преходит мирская слава». Смуглый, невысокий, с чуть вздутым животом — от избытка постной пищи, а не от обжорства, сириец явно был слегка напуган скорой немилостью влиятельной дамы.

— Вот и не надо нам иноземцев, которые будут учить нас как в Бога веровать, — заметил бритт. — Мало нам было ирландцев, у которых что ни монастырь, то новый устав и все друг друга считают проклятыми и подлежащими геенне огненной, мало римлян, что тыкают нам в лицо тем, что мы, видишь ли, родина Пелагия. Будто Италия или Африка не порождали ересей! Так теперь припёрлись ещё и вы.

Сириец пожал плечами — и тут же нервно поправил некогда роскошное, но теперь изрядно потёртое одеяние.

— Мы просто смиренно ищем места под новую обитель, не желая жить под агарянами.