— А…

— А дела и просьбы, конечно, разберём. Подробно разберём. Но — после приёма.

Когда в парадном зале делали возвышение для императорского кресла, явно учитывали рост императора — даже просители у подножия должны были смотреть снизу вверх, но при прямом взгляде созерцать, всё-таки, хотя бы подошвы, а не ступеньки. Того, что приём может вести совсем невысокая женщина, да с низенького складного сиденья — совсем не учли. То, что этот табурет, и есть сделанное по старине, без особой роскоши, сенаторское курульное кресло, в глаза не бросалось. В отличие от невысокого росточка сиды и её нечеловеческих ушей.

Первый же визитёр оказался настолько статным, что заметная дородность не казалась тучностью. Иноземец, римлянин — это Анна поняла сама, просто по парчовому кафтану с разрезными рукавами, ну и имя объявили: Рурикий. Почему пошёл первым, объясняло колечко «достославного мужа». Рядом чуть слышно фыркнула Эйлет: её отец тоже не сенатор, но кто сортирует гостей, а кто сам подлежит сортировке?

— Не задавайся, — шепнула Анна. — У древних императоров это вообще вольноотпущенники делали.

Дочь начальника дорог только разулыбалась.

— Зато у нынешних императриц — опоясанные патрикии. Тебе есть куда расти.

Между тем над ведущими к трону ступенями творилось ожидаемое. Африканец увидел уши «дамы из сенаторского сословия», и цветистое, явно загодя составленное приветствие как-то увяло. Вот как можно ломиться на приём, не разузнав предварительно, к кому идёшь? Да, простое центурионское колечко у сиды на пальце — сюрприз, но нормальные люди понимают, что оно для того и носится вместо более высокого перстня, чтобы люди попроще могли обращаться со служилыми аристократами сообразно должности. Сейчас Флавия Немайн более настроена говорить о службе и о делах центурии, а не о личных делах или делах рода, только и всего. Поменяв кольцо, она не сделала ничего, чего не делает обычный сенаторский отпрыск, только начавший службу.

Конечно, Немайн со всеми её веками никак не «юный отпрыск», но кто это знает-то? Выглядит молоденькой девчушкой, которой приходится служить из-за нехватки мужчин в семье. Вивиан и Эйлет — всадница из свиты Защитника и почтовая чиновница в службе своего отца — служат не только достойной свитой, но и живым объяснением.

Для тех, кто даёт себе труд видеть и читать знаки.

Африканец, между тем, вместо того, чтобы, отвесив пару обязательных славословий хозяйке и дому, перейти к делу, принялся хвалить «досточтимого Рурикия», то есть себя. Целого презида Пентаполиса! Пять городов слушались его, и он, добрый правитель, привёл их к процветанию, и в каждом стоит его статуя с благодарностью на постаменте, а иной раз и не одна: за годы мудрого правления, за починку акведуков и цистерн, за возведение укреплений и даже за отражение варваров, потому что экзархи Африки, не говоря о центральном правительстве, никак его не поддерживали…

Слова текли дальше, но особого смысла в них вслушиваться, казалось, уже не было. Человек только что, полностью и бесповоротно угробил собственную репутацию, и, кажется, даже не понял этого. Просто потому, что не жил в цивитате Дивед, не понимает, что ценит Моридун. Он хвастается тем, чего здесь принято стыдиться.

Тут сердце Анны пропустило удар.

Она поняла, что сида, с её веками жизни среди кельтских племён и смутными годами учёбы в Константинополе, может не сообразить того, что в её свите видят все, не исключая солдата-баллистария, почти простого: с полуторным жалованием.

— Как думаешь, — шепнула на ухо Эйлет, — этот Рурикий и здесь захочет поставить статую себе?

Даже на могиле прошлого Защитника, Ноуи Старого, нынешний не посмел поставить ничего роскошнее просто большого камня с высеченным именем. Всей роскоши, что текст был вырезан глубоко, и если на плоской стороне зияли латинские буквы, то бока камня покрыла ирландская огама. Людям следует напомнить лишь имя, деяния вспомнятся сами — если есть, что помнить. А облик… Статуя была бы допустима, но Ноуи был искренним христианином и всегда говорил, что важна только душа.

Пока, впрочем, беды особой не было.

До тех пор, пока Немайн, в которой всадник из Африки видел, похоже, только рыжую девочку с уродливыми ушами да простой, без камня, золотой печаткой, не прервала словоизлияния внушительного мужчины с ярким сердоликом в перстне, ещё и изящно вырезанным — как по Анне, так даже слишком изящно… Сида была вежлива, и попросту хотела узнать, чего же посетителю всё-таки нужно, кроме как выразить почтение, что, конечно, всегда ценится? О том, что дармовая трата времени сильных мира сего никогда не ценится, она умолчала, но слегка поджатые губы позволяли прочитать и невысказанное. Тем, кто этого хотел.

Рурикий осёкся. Взглянул на Немайн свысока — рост позволял. Снисходительно улыбнулся, и принялся простыми словами, как ребёнку, объяснять то, что считал само собой разумеющимся. То, что даже знатному человеку на чужбине нужны связи, да и на родине тоже, что человек его дарований безусловно необходим провинции, о которой он мог бы позаботиться не хуже, чем о Пентаполисе. О том, что его титул «досточтимого мужа» не дарован за угождение высшему начальству или другие мнимые заслуги, вроде ложной образованности мудрецов столичного университета, а получен посредством рекомендации на достоинство от благодарных сограждан, свидетельством чему и могут служить посвящённые ему статуи, которые он уже вкратце описал. Поэтому, если светлейшая сенаторская дочь сочтёт возможным принять его свидетельства о титуле и заслугах и отрекомендовать его местному правителю, то он, заняв высокую должность, которая, безусловно, будет ему предложена, возьмётся поспособствовать делам благородной девы и даже, возможно, избавить её от обременения воинской службы.