Шрифт:
Я велел поднять журналы — вахтенный и тральный, оба.
Их привезли на катере через час. Я читал их у того же фонаря, стоя. Полосу тралили в ночь на семнадцатое. По расписанию. Расписание было моё. Раз в неделю, дивизионным нарядом, с отметкой в журнале.
Отметка стояла. «Полоса чиста, к ходу свободна». Против неё — моя рука.
Я перелистнул назад, к началу блокады. По графам стояло, куда уходили катера в остальные ночи: на уголь к транспорту, за почтой в Артур, под досмотровые партии на купцов. Работы им нашлось на все дни недели, кроме одного. Ту неделю я разметил сам, за столом, в первый день на линии, — и остался доволен тем, как ровно легло.
Я закрыл журнал и подержал его закрытым.
Командир подошёл сам. Лицо в саже, фуражки нет. Стал во фронт.
— Ваше высокоблагородие. Команда налицо. Двое обожжённых, один с ключицей. Переборка держит.
Не спросил, кто объявил ему эту воду чистой.
— Идите к своим, — сказал я.
Он пошёл. Я отдал журналы вестовому.
— Одинцову к подъёму флага. Расписание тралений переписать. Не раз в неделю — раз в трое суток. Всеми катерами. С нынешней ночи.
Вестовой записал. Спросил, до каких пор.
— До распоряжения.
«Расторопный» удержался на воде. Переборка носовой кочегарки выдержала, машина осталась суха. Аварийная тревога была отработана так, что старший механик потом просил занести в журнал «благодарность за выучку». К рассвету «Расторопного» увели на буксире на Мозампский плёс, кормой вперёд, осевшего, но живого.
Утром катера с тралами взяли на той воде ещё четыре мины. Свежие. Поставлены не раньше трёх суток назад — смазка на минрепах не успела обрасти. Поставлены грамотно: не поперёк фарватера, где ищут, а вдоль кромки протраленной полосы.
Первую подняли к полудню и подвели к борту на плотике. Сизов работал с минным квартирмейстером, в четыре руки; я смотрел сверху, с катера.
Плотик качало. Сизов стоял на коленях у рожка, по локоть в воде, и диктовал ровно, как за столом, а квартирмейстер писал огрызком карандаша, придерживая тетрадь подбородком.
— Углубление шесть футов при полной воде. Пиши: шесть. Это не под всякого — это под нас, под миноносную осадку. Броненосец сюда по глубине не сунется.
Он перебрал минреп ладонью до самого барабана.
— Вязан на два шлага с обносом, и по всем четырём одинаково. Пиши так же.
— Интервалы, — сказал он, не оборачиваясь. — Сорок сажен. Сорок. Сорок. Сорок одна: тут банка мешала.
Потом вытер руки о штанину и полез за второй.
Я стоял над поднятой миной на палубе трального катера. Рука мастера. Та самая, что ставила банки на наших створах перед генеральным сражением; та, что минировала Пудун; та, чей хозяин сошёл в Мозампо накануне чужого выхода и у которого, по словам пленного кочегара, было «много работы».
Флот его хозяев лежал на дне. Работа — осталась.
— Из Мозампо ставить не могли, — сказал Одинцов, разложив на столе карту с точками подъёма. — Рейд пуст, мы его видим насквозь. Ставили с малого: джонка, кунгас, рыбачий парус. Ночью, под берегом.
— Значит, он опять там, где был всю войну. — Я провёл пальцем вдоль корейской кромки: бухточки, островки, отмели. — Между нами и берегом.
Охоту начали до темноты, не дожидаясь ничьих разрешений. Дозорные пары сдвинули к берегу, на кромку отмелей; лодки под берегом стали брать и осматривать, а у корейских рыбаков — через переводчика, за серебро и соль — спрашивать не «кого видели», а «кто нанимает».
На вторую ночь взяли лодку у островка: сети в ней были, рыбы не было, а сетям в том месте делать нечего.
Хозяину было лет пятьдесят, и он сел на палубе, куда указали, поджав ноги, и стал ждать. Переводчик наш, из владивостокских, переводил ровно, не смягчая и не прибавляя. Я велел дать рыбаку серебро и меру соли; он взял и то и другое, отодвинул к ноге и поблагодарил.
— Кто нанимает лодки на ночную рыбу?
Он отвечал длинно, а переводчик выслушал до конца и передал коротко.
— Он говорит: русские уйдут через месяц, а японец останется. И он останется, и жена, и дети, и лодка. Говорит, что считать умеет.
— Скажи ему, что мы платим сейчас.
— Он говорит, что сейчас — это ваша цена. Его цена — потом.
Я велел посадить его под фонарём, на виду, рядом с теми, кого сняли с других лодок до него, и оставить так.
Фонарь над ними горел во всю силу. Борт стоял под самым берегом. В трубу с того берега лица под фонарём читались наперечёт. Сидели они рядом и между собой не говорили. Друг на друга тоже не смотрели.