Шрифт:
Кок был третий и самый прямой.
— Капусту солить на весь штат?
— Соли.
Он ушёл.
Я сидел над этой припиской долго. В моей другой жизни это называлось Портсмут, и там за стол садились после Цусимы — наша делегация со связанными руками, их — на белом коне. Здесь конь утонул восьмого июня. За какой стол, в каком городе и на чьих условиях сядут теперь — не знала ни одна книга из тех, что я читал.
Вечером я пришёл на Пушкинскую к чаю — это уже становилось расписанием, первым моим расписанием не о войне. Вера читала вслух письмо от матери из Читы: мать писала, что молебен о победе стоял у них три часа, что цены на чай безбожные и что жениху надлежит беречься теперь пуще прежнего, ибо самое обидное — уцелеть на войне и простудиться на радостях. Мы смеялись; за окном стучали топоры — город строился и вечером.
Утром в доке начинали перебирать второй дейдвуд. Потом третий. Потом стволы, клапаны, сальники — всё по ведомости, до осени.
Глава 24
Рука мастера
Блокадная служба началась с того, что противника не стало. Дивизион вышел из дока за неделю: дейдвуды перебраны, кронштейны склёпаны заново, подводная часть выкрашена к сроку, как дьякон и спрашивал ещё в июне, — и никто не сказал вслух, что спрошено было «к осени или как».
Западный пролив дивизион держал с середины июля: две смены на линии, одна на Мозампском плёсе. Корейский берег лежал в дымке справа, пустой и тихий; Мозампо, месяц назад набитое чужими вымпелами, стояло с голым рейдом: три ушедших туда миноносца разоружились у пирса своей же волей, по телеграфу из Токио.
Работа состояла из досмотров. Большинство несло честный груз по честным коносаментам — рис на Шанхай, лес на Чифу, керосин куда угодно, кроме Японии. Этих отпускали через полчаса, и капитаны махали с мостиков без обиды.
Один англичанин попробовал характер. Лёг в дрейф по первому выстрелу, принял партию вежливо, бумаги подал безупречные — и при этом заявил письменный протест «против стеснения свободы мореплавания», с копией консулу и в газеты. Груза запретного при нём не оказалось ни фунта; протест мы приняли, приобщили и отпустили его с миром — и через неделю читали в шанхайском листке его же интервью: капитан жаловался на задержку и отдельно, с удивлением, отмечал, что русские вели себя «до скуки корректно».
Между досмотрами жила линия: уголь с транспорта раз в четыре дня, смена дозорных пар по свистку, обед по расписанию, почта раз в неделю из Артура.
Блокада не топила Японию: она её высушивала.
Раз в несколько дней попадался другой.
Германца взяли на четвёртый день, у самой кромки. Шёл в Фузан. По коносаменту — сельскохозяйственные машины.
Лёг в дрейф по первому окрику. Трап подал раньше, чем спросили. Капитан ждал у трапа сам.
Досмотровую партию вёл мичман с «Блестящего»; рассказывал он потом дважды, и оба раза одинаково. Бумаги ему подали в руки. Коносамент, судовая роль, свидетельство. Чернила почти не просохли.
— Спешу с приливом, — сказал капитан.
Мичман смотрел бумаги полчаса. Не нашёл ничего.
Полез в трюм.
Ящики стояли по-хозяйски. Найтовы свежие, крепление новое. Мичман потрогал рым. Потом поднял голову на стрелу.
Под жатки такой не берут.
Он велел вскрыть верхний ящик. Вскрыли. Внутри лежала жатка — разобранная, в масле, честная.
Мичман сел на корточки. Полез рукой между ящиком и настилом. Настил под ладонью просел.
Рука ушла до локтя и легла на железо. Плоское, холодное, в заводской смазке.
Он не стал вынимать. Вылез, обтёр руку о брюки и приказал вскрывать настил.
Под машинами лежало полтораста тонн броневой стали в болванках.
Пароход пошёл в Артур с призовой партией. Капитан, подписывая протокол, ругался не на нас, а на грузоотправителя: тот клялся, что «всё согласовано».
Сбой пришёл ночью, на вторую неделю.
Линия смены шла по воде, тралённой неделю назад. Воду объявили чистой. Ходили по ней с тех пор каждый день, без оглядки.
В четверть второго под скулой «Расторопного» встал столб. Глухой, тяжёлый. С той нотой, которую из нас каждый знал на слух. Мина.
Я был на линии в шести милях. Услышал раньше доклада. «Сторожевой» дал полный ход.
Пока бежали, в голове провернулось всё расписание беды. Какая переборка. Какой крен. Сколько до отмели.
Прибежали — расписание отменилось.
У его борта, пока заводили буксир, пахло гарью и мокрым железом; из носового люка подавали наверх обожжённых — молча, привычной цепочкой, перехватывая за одежду.
Первого приняли на руки и понесли на корму. Он не кричал. Он говорил — быстро, тихо, не переставая, и никто не разбирал что.
Второй шёл сам. Руки нёс перед собой на весу, ладонями вверх, и не давал к ним притронуться. Ему поднесли кружку. Он посмотрел на кружку, потом на свои ладони. Матрос понял и поднёс сам, к губам. Тот отпил два глотка и отвернул голову.
Из носового люка ещё выходил пар. Тонкой струёй, вверх, в свет.
Командир — из бравцев, принявший корабль месяц назад, — стоял на разбитом полубаке с фонарём и считал своих вслух.