Шрифт:
— Назови себя, — приказал ключ.
Голос шёл не из шкатулки. Он звучал в костях.
— Дмитрий Богомолов.
— Назови род.
— Свинякины.
— Назови право.
Дмитрий замолчал. На его лице прошла тень. Я понял, что сейчас он слышит не только ключ. Он слышит все годы, когда его не признавали, прятали, использовали, выдавали за другого. Вся эта семья хотела назвать его своим, но только в тот момент, когда от него требовалась услуга.
— Право наследования, — произнёс он.
Символы на стене стали ярче.
— Право владения.
Шкатулка задрожала.
— Право командовать.
Где-то наверху хлопнула дверь. Лидия резко остановилась, а Ксения схватилась за её цепочку.
— Краб услышал, — предупредила она.
— Пусть слушает, — отмахнулся Дмитрий.
Он говорил уже не с ключом. Он говорил со всеми мёртвыми, которые смотрели на него с каменных стен.
— Право быть наследником Свинякиных. Право использовать их имя. Право требовать чужую кровь за свои ошибки. Право прятаться за родом и считать, что если у меня есть печать, то я сам становлюсь лучше.
Символы начали трескаться.
— Отказываюсь от всего.
Шкатулка раскрылась. Внутри лежал тонкий металлический жетон, похожий на старую монету. На одной стороне была свинья с короной, на другой пустой круг.
Дмитрий поднял жетон двумя пальцами.
— Сломай его, — велел Сергеевич.
— Как?
— Своей силой. Не оружием.
Дмитрий закрыл глаза. Вокруг его руки появился серый свет, затем коричневый, потом почти чёрный. Магия Богомола всегда выглядела неприятно: будто воздух забывал, что должен оставаться пустым, и начинал шевелиться.
Жетон не поддался.
Дмитрий напрягся. На лбу выступил пот, а по руке снова прошли пепельные нити.
— Он сопротивляется, — насторожилась Ксения.
— Это не ключ сопротивляется, — пояснила Лидия. — Он пытается доказать, что Дмитрий всё ещё хочет власти.
— А если хочет? — спросил Львович.
— Тогда жетон останется целым.
Дмитрий открыл глаза.
— Я хочу власти, — признался он.
Все посмотрели на него.
— Конечно, хочу, — Дмитрий говорил медленно, будто вытаскивал слова из себя. — Я хочу, чтобы меня слушали. Хочу, чтобы люди перестали смотреть на меня как на бастарда, ошибку и запасной вариант. Хочу иметь возможность войти в комнату и не объяснять, почему я там. Хочу, чтобы Андрей однажды пожалел, что не убил меня раньше.
Я хмыкнул.
— Приятно, что ты не потерял честность.
— Но я больше не хочу получать это по чужой команде.
Серый свет вокруг жетона стал плотнее.
— Если мне нужна власть, я должен построить её сам, — Дмитрий стиснул зубы. — Если не смогу — значит, не заслужил. Но я не буду использовать этот род, его деньги и его мёртвых, чтобы притвориться сильнее.
Жетон треснул. Сначала по центру. Потом ещё раз. Корона на свинье раскололась, и металлические осколки впились Дмитрию в ладонь.
Он не закричал. Только сжал пальцы сильнее.
Жетон рассыпался серой пылью.
В этот же момент одиннадцать пластин в ящике почернели. На каждой появились тонкие трещины, а затем они одна за другой лопнули без звука.
Либи резко взвилась вверх.
— Счета закрываются. Нет, уничтожаются, — сообщила она. — Операции обрываются. Долговые права снимаются. Люди освобождаются от контрактов.
— А деньги? — спросил я.
— Часть превращается в пустые записи, — Либи мигнула. — Часть возвращается владельцам-хранилищам. Часть сгорает. Часть… исчезает.
Аманда тяжело вздохнула.
— Восемнадцать миллионов, внучок.
— Не моих, — покачал головой Дмитрий.
Последняя пластина почернела. В холле погасли символы рода. Портреты на стенах покрылись тонкой серой пылью, а герб над лестницей раскололся пополам.
Дом не рухнул. Он просто перестал быть особняком Свинякиных.
Я почувствовал это сразу. Пропало давление старой крови, исчезли невидимые требования, воздух стал обычным. Пыльным, тяжёлым, пахнущим мокрым камнем, но обычным.
Дмитрий открыл ладонь. В ней остались несколько мелких порезов и красная полоса.
— Всё? — спросил он.
Сергеевич посмотрел на погасшую шкатулку.
— Всё.
— Я больше не наследник?
— Нет.
— У меня нет счетов?
— Нет.
— Нет рода?
— Как самостоятельной структуры — тоже нет.
Дмитрий кивнул. Я ожидал, что он упадёт, закричит или потребует вернуть всё обратно. Он просто посмотрел на лестницу, на разбитые портреты и на пустой ящик.