Шрифт:
Мы обошли полигон и вышли к каменной ограде. Над оградой поднимался в небо дымок. Из-за ограды пахло мылом, щёлоком и горячей водой. Я открыл калитку, пропустил девушек а том зашел сам.
Ну, здесь по большому счету ничего не изменилось. То же одноэтажное, длинной знание с темными от времени стеклами. Те же ряды веревок с сушащимся бельем.
— Прачечная, — сказал я. — Здесь стирают на весь дом. И на северную половину, и на южную. Раньше стирали сами воспитанники, по очереди, старшие девочки. Девочки здесь, а мы… — я кивнул дальше, туда, где за прачечной темнела длинная бревенчатая постройка под тесовой крышей, — мы там.
Дровяной склад — длинный, низкий и крытый. Под навесом штабелями высились брёвна, распиленные на чурбаки и ещё не распиленные. Перед навесом стояли козлы. Три пары — старые и исшорканные постоянным использованием. Рядом на земле валялись щепки, сухие березовые чешуйки коры и белые россыпи опилок.
— Здесь пилили, — глухо сказал я. — Как говорил прежний директор — воспитание к труду. Каждый воспитанник должен знать цену теплу.
Помолчал.
— А еще за провинности. Кто провинился, тот и пилит. Десять чурбаков, двадцать… Иногда до темноты.
На козлах лежало бревно. Возле козел, спиной к нам, стоял мальчишка лет двенадцати, тощий, в когда-то белой рубашке с закатанными рукавами. В руках у него была двуручная пила, длинная, тяжелая, по росту почти с него самого. Пилить такой полагалось вдвоем, а он пилил один. Держал ее за одну ручку, тянул на себя, толкал от себя. Пила застревала, гнулась, визжала. Мальчишка пыхтел, утирал рукавом лоб и снова тянул.
— Вот, — хмыкнула Лена. — Не все поменялось.
— Не все, — согласился я и подошел к козлам.
Мальчишка вздрогнул и обернулся. Лицо у него было потное, красное, с размазанной по щеке грязью. Глаза затравленные.
— Ты за что пилишь? — спросил я.
— За провинность. — Мальчишка шмыгнул носом. — Так положено.
— Положено? — Хмыкнул я. — А за какую провинность?
Мальчишка отвел глаза.
— Не скажу.
— А почему один? Двуручкой одному нельзя.
— Мне так велели. — Он снова шмыгнул. — Чтоб дольше.
— Кто велел? Воспитатель?
Мальчишка ничего не сказал. Только сильнее вцепился в ручку пилы и посмотрел куда-то мне за плечо. Испуганно.
Я обернулся.
Из-за угла прачечной вышли трое. Первым шел здоровенный парень. Лет пятнадцати, а ростом под два метра, широкий, плечистый и тяжелый. На нем была форменный темно зеленый камзол, но так натянутый на плечах, будто вот-вот лопнет по швам. Лицо у него было круглое, мясистое, с маленькими глазками и мелким вздернутым носом. Над губой светлел пушок. Шел он вразвалку, тяжело, как бык на выгон.
Гордей Толбузин. Барон. Его отец, барон Толбузин, участвовал в каком-то заговоре, и его казнили. Владения отобрали в казну, а титул оставили сыну. Пустой титул, без земли, без денег. Но титул. Все то же самое, как и у меня когда-то. Но был один крохотный нюанс — это был один из дружков Ефима Никифорова, того самого борова кто гнобил меня с самого начала.
За Толбузиным шли двое. Одинаковые. Жилистые и рыжие. С острыми лицами, острыми носами и острыми, вечно бегающими глазами — близнецы. Савка и Пашка Корины. Бастарды. Обрезок фамилии от чего-то длинного и знатного. От чего, никто не знал. Корины, наверное, и сами не знали.
Паренек с двуручной пилой, знал всех троих очень хорошо. Даже слишком, судя по сжавшейся фигуре.
Они шли к козлам неторопливо, по хозяйски и о чем-то лениво переговаривались. Гордей держал в руке надкушенное печеное яблоко. Савка подкидывал на ладони медный пятак. Шли проверять работу.
И тут Гордей увидел меня.
Остановился. Яблоко замерло на полпути ко рту. Маленькие глазки сузились, превратились в щелочки. Он разглядывал меня долго. Внимательно. Сначала с недоумением, потом с узнаванием, потом с медленной, расползающейся по мясистому лицу радостью.
— Да ну, — сказал он. Голос у него был низкий, хриплый, как у всех подростков, которые слишком быстро выросли. — Да не может быть.
— Чего? — спросил Пашка.
— Глянь, кто стоит. — Гордей ткнул яблоком в мою сторону. — Не узнаешь?
Пашка и Савка одновременно раскрыли рты.
— Демидов! — выдохнул Пашка.
— Демидов, — с наслаждением подтвердил Гордей. — Пустышка Демидов. Собственной персоной. — Он неторопливо пошел ко мне, двое других за ним. — Поймали, значит. Ну наконец-то. А мы тут думали, тебя уже в канаве собаки доели. Полгода прошло. Где тебя выловили, крыса?
Я ничего не ответил. Стоял и смотрел на него.
— Чего молчишь? — Гордей подошел вплотную. Он был выше меня на голову и шире вдвое. От него пахло яблоками и потом. — Язык откусил? Или тебя там, где ловили, заодно и отучили говорить?