— Я хочу видеть тебя настоящего. — Шепчу ему в самое ухо.

— Нет. — Плечи напряженны, как у зверя, готовящегося к атаке.

— Прошу.

Я тяну за ворот его бомбера, он смотрит прямо мне в глаза, ища там ответы. Смотрит долго, будто ощупывает новое чувство, и в нерешительности встаёт, снимая куртку, а потом и свитшот.

Рука и грудь плотно забиты татуировкой, я всматриваюсь и дотрагиваюсь до плотного рубца, потом замечаю ещё один, и ещё, и ещё, кажется их несколько десятков на его теле.

— Ох, Марк, — выдыхаю я, – кто мог сделать такое?

Слеза скатывается по моей щеке, я смотрю Марку в глаза, он ловит мой взгляд – там нет ни осуждения, ни разочарования, ни укора.

Накрываю поцелуями каждый рубец, он нервно откидывает голову. Внезапно горячие ладони накрывают мои щёки, и его губы находят мои. Его поцелуй – покаяние.

Голос

Глава семь.

Голос.

— Архипов. Марк. Викторович.

Каждое слово, как удар хлыста. Зло, разочарованно, будто он перечисляет нечто настолько мерзкое, что этого просто не может быть в его родном сыне. Я снова прячусь под кроватью, вжимаюсь в пол до боли в костях. Воздух застревает в горле колючим комом, не давая ни вдохнуть, ни закричать.

«Вот бы ослепнуть».

«Вот бы исчезнуть» .

— Архипов. Марк. Викторович.

Топот становится ближе. С каждым отголоском его раздражённого голоса сердце ухает куда-то в живот.

«Что я сделал? Я ведь убрал игрушки…»

Его огромные босые ноги замирают прямо передо мной. Я пытаюсь протиснуться между ножкой кровати и стеной, но поздно. Он нашёл меня.

Утром я просыпаюсь одна. За окном хлещет дождь, ветер завывает раздирающую песню, и мне хочется вторить ему, вспоминая на губах поцелуй-покаяние. Сажусь на кровати. Ноги опускаются на мягкий ворс коврика - островка кофейного оттенка. На краю постели белеет обрывок бумаги:«Заеду сегодня вечером. Форма одежды спортивная» .

— Повинуйся, иначе снова будешь отшлёпана… Хотя кого это пугает, когда ты сама жаждешь служить?— Моя внутренняя богема встаёт на четвереньки, облачённая в чёрное кожаное боди. Её язык свисает, грудь вздымается часто-часто, подражая животному.

— Ты омерзительна.

Замотав бёдрами, она выдыхает довольное: — Р-р-ррав! Мерзавка хохочет долго, раскатисто. Пытаясь заглушить её смех, беру смартфон, и набираю номер сестры.

Долгие гудки прерываются знакомым хрипловатым голосом: — Астья, семь утра. Что стряслось? От дурацкого прозвища, придуманного мамой, всё ещё коробит, но я улыбаюсь: — Кики, прости, что разбудила. Осенняя меланхолия.

— Так, включай старый фильм с Монро и посмейся от души. — На том конце щёлкает зажигалка.— Как его там…

— Мне нужна твоя мудрая голова. Представляю, как сестра падает в кресло-кокон, закидывает ногу на ногу, выдыхая сизый дым. — Было ли у тебя ощущение, будто ты сама не знаешь, чего хочешь? Будто твоё существо больше не может этого терпеть, но должно, потому что иначе нельзя?

Тело само оседает обратно на простыни. Позвоночник сдавливает невидимый корсет.

— Это как-то связано с Глебом?

— Может быть.

— С чем ещё?

В комнате пугающе тихо. С улицы доносится детский крик: «Мам!» Невольно прислушиваюсь, не позвал ли меня сын.

Нет. В доме тихо. Не позвал. Молчу.

— Или с кем? — голос сестры спокоен.

Молчу.

— Настя, если ты снова с кем-то встречаешься, в этом нет ничего плохого, — Катя замолкает лишь на мгновение. — Глеб был бы счастлив за тебя.

Как хорошо, что она думает, будто это всё из-за чувства вины перед погибшим мужем. Какого чёрта я вообще позвонила? Хотела рассказать, что незнакомец ночью ворвался ко мне в дом и поставил на колени? Или что мальчик, с которым я сплю, ровесник моего сына, а трахается, как маньяк?

Устало закрываю глаза: — Мне пора. — Отключаю вызов.

Листья на асфальте уже начали сохнуть, но всё ещё горят яркими красками. Открываю окно машины, салон быстро наполняется мягким осенним ветром. Солнечные лучи подсвечивают каждый одинокий лист золотом. Домой я захожу с двумя пакетами продуктов. Ёжик забирает один, помогая мне разложить всё по местам. Готовлю быстрый ужин, слушая рассказы сына о буднях в универе. Благодарю мысленно толстые стены нашего дома - по ночам он не слышит ни вскриков, ни шлепков.

Когда Ёжик уходит к друзьям, переодеваюсь в спортивный костюм с ветровкой на подкладке. Нахожу старенькие кроссовки, в которых ходила в походы с Глебом. За окном слышен ровный тягучий рокот «Хаммера». Выбегаю на улицу, сажусь в машину. На Марке полностью чёрный спортивный костюм-анорак без единого лэйбла. Голубые глаза скользят по мне с ног до головы. Длинные пальцы зарываются в мои волосы, затем он тянется назад и достаёт коробку.

— Надевай.

Внутри коробки чёрно-жёлтые скальники.