Столица провожала нас промозглым серым рассветом и равнодушным молчанием мощёных улиц. Мы выезжали через задние ворота, словно воры.

Первые дни пути казались обманчиво спокойными, словно затишье перед бурей. Мы ехали по Императорскому тракту, где ещё встречались редкие экипажи, а постоялые дворы выглядели прилично.

Степан, стараясь подбодрить нас, насвистывал весёлые мелодии, но я видела, как он то и дело тревожно оглядывается. Варвара дремала, привалившись к моему плечу, её лицо во сне разглаживалось, теряя выражение привычной настороженности.

Я жадно читала мамины книги, пытаясь разобрать выцветшие чернила и понять хоть что-то из замысловатых рецептов и заклинаний. Страницы пахли полынью и ещё чем-то горьковатым, тревожным, словно сама бумага помнила руки, которые её касались.

Постоялые дворы вдоль Императорского тракта были если не роскошными, то вполне сносными с горячей похлёбкой и чистыми простынями. Но чем дальше мы уезжали от столицы, тем явственнее чувствовалось: мы движемся к краю цивилизованного мира. Кареты попадались всё реже, а встречные путники смотрели на нашу убогую телегу с жалостью и недоумением.

На десятый день пути мы въехали в городок Медвежий Угол, последний оплот империи перед Дикими землями Приграничья. Название оправдывало себя: кривые улочки жались друг к другу, словно искали защиты, а покосившиеся дома смотрели на мир подслеповатыми окнами. Воздух был пропитан запахом сырости, гниющей соломы и страха.

— «Золотой петух», — прочитал Степан вывеску единственного приличного на вид постоялого двора. Золотая краска облупилась, и петух больше походил на ощипанную ворону. — Ну что, барышня, заночуем? А то небо хмурится, к ночи дождь будет.

— Лошадь устала, — сказала Варя.

— Да и помыться нам не помешает, — добавила я.

Корчмарь встретил нас у порога. Грузный мужчина с лицом, похожим на запечённое яблоко, и маслянистыми, бегающими глазками. Его цепкие глазки быстро оценили наш небогатый вид, потрёпанную телегу, усталую лошадь, мой выцветший дорожный плащ. Я почти физически ощущала, как он подсчитывает, сколько можно с нас содрать.

— Комнату изволите? — спросил он, вытирая руки о засаленный передник. Голос его звучал сладко. — У меня как раз освободилась лучшая. Всего три серебряных за ночь. Чистые простыни, перина пуховая!

— Три серебряных? — ахнула Варвара, всплеснув руками. — Да в столице за эти деньги можно неделю жить! Побойтесь Бога!

— Так, то в столице, милочка, — ухмыльнулся корчмарь, обнажая жёлтые зубы. — А у нас тут край света. Дальше только Приграничье, а там приличные люди не ездят. Небось и вы туда не собираетесь? Умные люди объезжают те места за три версты.

— Собираемся, — отрезала я, спрыгивая с телеги. Подол платья чавкнул в грязи — на мощение улиц здесь явно не тратились. — В поместье Чёрный ручей.

Эффект превзошёл ожидания. Лицо корчмаря вытянулось, ухмылка сползла. Он попятился, споткнулся о порог собственного заведения и судорожно перекрестился толстыми пальцами.

— В Чёрный ручей? Да вы что, белены объелись? Там же... там уже тридцать лет никто не живёт! Проклятое место, гиблое! Говорят, по ночам там воют не то волки, не то души не упокоенные!

— Бабушкины сказки для пугливых детей, — фыркнул Степан, но я заметила, как он крепче перехватил кнут. Его пальцы побелели.

Корчмарь быстро справился с потрясением. Жадность оказалась сильнее суеверного страха. Он хитро прищурился, и я увидела, как в его маленьких глазках зажёгся алчный огонёк.

— Ну, коли вы такие храбрые или глупые, — он усмехнулся, — то и платите. Пять серебряных за комнату. И ужин отдельно. Считайте, поминки по вам справляем заранее.

— Грабёж средь бела дня! — взвилась Варвара, готовая броситься на наглеца с кулаками.

Я положила руку ей на плечо останавливая. Внутри меня закипала холодная ярость, но я заставила голос звучать ровно:

— Две серебряных. И ужин для всех троих. Или мы сейчас же уезжаем и в каждой деревне по пути расскажем, что в «Золотом петухе» клопы размером с собаку, а хозяин — мошенник. Поверьте, дурная слава летит быстрее ветра.

Корчмарь поморщился, оценивая риски. Его взгляд метнулся к дороге — других постояльцев не предвиделось.

— Ладно, — буркнул он неохотно. — Две с половиной. И по чарке разбавленного вина к ужину. Последнее слово.

Сделка была заключена, хотя привкус у неё был горький. Сделка была заключена. Комната действительно оказалась тесной, как гроб — три шага в длину, два в ширину. Потолок нависал так низко, что Степан едва не задевал его макушкой. Единственное окошко под самым потолком было затянуто бычьим пузырём вместо стекла, пропуская мутный желтоватый свет. В углу сочилась влага, образуя лужицу с подозрительным запахом.