— Поэтому ты не заставляешь детей вступать в армию?

— У людей, пытающихся выжить, нет выбора. Они подчиняются. Они терпят. Они становятся кем угодно, лишь бы продолжать дышать. — Он смотрит на море. — Невинные заслуживают большего. Они заслуживают права самим решать, кем им стать.

Я отковыриваю от перил кусок мха, замечая, что несколько балясин уже начинают крошиться.

— Не уверена, что корона с этим согласна.

— Корона об этом не знает.

Похоже, вино развязывает язык и ему, поэтому я задаю очевидный вопрос.

— Как? Вы же должны отчитываться перед ними о численности для финансирования и поставок.

Он поворачивается и окидывает Мирадорес таким пристальным взглядом, как будто способен разглядеть в темноте каждый камень. Потом вздыхает и делает глоток из бутылки.

— Я нашел способы компенсировать это.

Я бросаю взгляд на дом. Мне не нужен свет, чтобы знать, что он видит: парочка кое-как залатанных окон, требующая ремонта штукатурка, места, где деревянный каркас почти совсем прогнил. В горле встает ком.

— Вот почему столько всего здесь требует ремонта, — тихо произношу я. — Почему у тебя нет прислуги. Почему сад мертв.

Он тратит собственные деньги, чтобы заботиться об этих детях.

— Я позволил саду умереть вместе со своей семьей. — Но он кивает и передает мне бутылку, словно мы скрепляем какой-то договор. — Все остальное — это мой секрет.

— Я никому не скажу, — искренне обещаю я.

Каких бы сомнений насчет Инквизитора у меня ни было, но это заслуживает уважения.

— Рано или поздно они поймут. — Он кривится, словно от кислого привкуса этих слов. — Орден Каликса вечно все вынюхивает, напрашиваясь с инспекциями наших зданий и организации всего, они что-то подозревают. Ордены Велезонта и Леонтии тоже.

Бутылка едва не выскальзывает из моей руки, и я ставлю ее, пока не разбила. Дело не только в финансировании. Наверняка, Беллаторум тоже потребляет больше ресурсов и продовольствия.

— Ваша семья единственная, кто не задает вопросов. — Он бросает на меня многозначительный взгляд.

Теперь моя очередь выкладывать карты на стол, но я не могу сдержать фырканья.

— Мой папа всегда говорил, что нам плевать, сколько там голодных ртов, главное, чтобы они были накормлены. Да и вообще, мы никогда не были сильны ни в деньгах, ни в политике.

А так, возможно, кто-то из нас и заметил бы.

— Может быть, именно поэтому Звезды выбрали тебя.

От его слов желудок скручивается узлом. Не зная, что ответить, я просто стою рядом с ним, позволяя морским брызгам медленно пропитывать мои волосы.

Инквизитор вцепляется в перила. Его глаза темнее моря внизу.

— Иногда мне кажется, что проблема не в том, что поместье разваливается на части или что оно пустует. Проблема в том, что оно не полностью пустое. В каждой комнате словно водятся привидения.

Его слова дергают за саднящую боль внутри меня, взывая к той моей части, которая знает, каково это: жить если не с призраками, то с сожалениями. Мои пальцы задевают одну из бледных линий на его руке, машинально очерчивая ее контур.

Инквизитор с шумом втягивает воздух, и его рука крепче сжимает перила, словно он привязывает себя к ним. Он смотрит на меня, и впервые я вижу страх, который он обычно скрывает за своей броней.

— Ты мог бы мне рассказать, — бормочу я. — Что это за знаки, я имею в виду. Я не стану осуждать.

Он снова смеется, но на этот раз мягче.

— Ты бы мне не поверила.

Я вспоминаю метку на своей груди, то, как люди шарахаются, когда видят меня, то, как мир, кажется, ускоряется каждый раз, когда я пытаюсь остановиться.

— Рискни, — говорю я.

Но он выпрямляется и отпускает перила.

— Поздно. Нам пора вернуться внутрь.

В этом вся проблема с Инквизитором. Если он пускает тебя за одну стену, то лишь потому, что уже вовсю возводит новую. Возможно, единственный способ заставить его остановиться — это пустить его за одну из своих.

— Я им не нужна. — Я лезу в карман и достаю уже скомканное письмо. Разворачиваю его и протягиваю ему. — Я знаю, что сама выбрала это, но…

Мне слишком стыдно рассказывать ему о прилагавшейся к нему посылке.