— Заходи, — рявкает она, как только потерна начинает светиться.

Я не спорю, и на этот раз холод портала приносит лишь облегчение.

Задыхаясь, мы вываливаемся в сад Мирадореса, и мир внезапно становится до жути тихим.

Вессика прячет меч в ножны, закрывает глаза и прислоняется к садовой стене.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Что сказать сначала? Извиниться за то, что из-за меня нас чуть не убили? Спросить о том, что я прочитала? В конце концов я останавливаюсь на:

— Спасибо.

Даже если она просто выполняла приказ Инквизитора, а я уверена, что так оно и было, она могла бы бросить меня на растерзание толпе.

Она хмурится.

— Можешь отблагодарить меня тем, что в следующий раз не будешь высовываться и лезть куда попало.

— Прости, — бормочу я, и говорю это искренне. — Я не подумала.

— Тебе лучше бы начать думать, — предупреждает она. — Прежде чем снова соваться в деревню, тебе нужно научиться владеть мечом.

Я киваю, но я ни за что не вернусь в Волчью Крепость. Даже здесь, за сотни миль от места последнего убийства, люди считают меня виновной. Покидать поместье будет небезопасно до тех пор, пока убийца не будет пойман.

Когда Вессика наконец смотрит на меня, ее глаза блестят.

— Ты в порядке?

— Нет, — признаюсь я, а затем делаю долгий вдох. — Но буду.

Чего бы мне это ни стоило.

ГЛАВА 17

Арден,

Спасибо, что дала знать о своем прибытии.

Твоя семья в безопасности.

— Кирен

Две строчки. Четыре, если считать и наши имена.

Никакого «Я скучаю». Никакого «Возвращайся домой». Даже завалящего «Не сдохни».

Мое тело бессильно валится на кровать. Пружины скрипят под тяжестью, которую вдруг стало невыносимо нести. Не знаю, что я надеялась услышать, но ничего в этом списке точно не было.

Слезы застилают зрение, и я вытираю глаза предплечьем, не давая им скатиться по щекам. Словно это может стереть жгучую обиду до того, как она проникнет еще глубже. От Бродерика я ответа и не ждала. Он слишком упрям. Но от Кирена?

Мы провели вместе почти всю жизнь. У нас свой собственный язык переглядываний и общих шуток. И теперь все это свелось к двум строчкам, таким же пустым и отстраненным, как кивки случайных прохожих на дороге.

Я читаю это снова. И снова. Каждый раз надеясь, что слова изменятся, смягчатся, раскроют что-то, что я упустила в первые десять раз. Но нет. Они просто остаются на месте, равнодушные к свежей ране, которую только что во мне вырезали.

На этот раз я складываю записку бережно, разглаживая сгиб большим пальцем, словно нежность может вытянуть из этого послания что-то более доброе. Бросаю ее на кровать рядом с посылкой, содержимое которой, как ни странно, делает мне еще больнее.

Старая пара туфель, несколько поношенных рубашек, мой гребень. Набор вещей из жизни, которая мне больше не принадлежит. Просто брошены в коробку. Тот, кто ее собирал, даже не потрудился сложить одежду.

Откинувшись на спину, я пялюсь в потолок и позволяю своим чувствам перейти от оцепенения к чему-то совершенно иному. Это не грусть. Даже не гнев. Это тяжелая, все более знакомая ноющая боль от осознания собственной ненужности.

Я лежу так долго. Пока свет не меркнет, а тени не удлиняются. Пока не убеждаюсь, что Ленора не придет сюда и не станет насильно тащить меня к столу ужинать. Пока не убеждаю себя, что в моем сердце больше не осталось ни единого кусочка, который можно было бы разбить.

Сунув письмо в карман, я спускаюсь вниз, чтобы найти какую-нибудь еду, которая поможет мне собрать себя заново.

Все нормально. Все заебись. Мне никто не нужен.

Но я не могу избавиться от желания сжечь эту коробку с ее вгоняющим в тоску содержимым в камине. Просто чтобы посмотреть, оставит ли и это тоже какой-нибудь след.

Стулья в главном зале пустуют, а кухня безлюдна. На столе дожидается тарелка с едой, но, в кои-то веки, я не голодна. Наверное, потому, что письмо в кармане ощущается, как занозы под кожей. Из тех, что забираются только глубже, когда пытаешься от них избавиться. Видимо, есть такая боль, которую не заесть даже едой.

Поэтому вместо нее я беру вино.

Вытащив пробку, наливаю вино в кружку со сколом и залпом выпиваю. Оно обжигает все внутри, но вкус темный и насыщенный, почти сладкий. Наливаю еще раз, затем беру всю бутылку и бреду обратно в коридор.

Я как раз допиваю вторую кружку, когда слышу пение Леноры.

— Беги, серый волк, звезды падают с небес…

Ее грустный мотив становится громче, пока она идет через главный зал.

— О, влюбленные плачут, война зовет.