К тому же происходящее между мной и Реми…

Это была переменная, которую стоило учитывать. Очень даже учитывать.

Майка долго собирался с ответом, глухо постукивая пальцами по рулю:

— Ты человек.

— Метачеловек, попрошу заметить. Давайте использовать правильные термины.

— Суть в том, что ты ни капли не кажешься запуганной всем этим. Нами. Ты без колебаний села ко мне в машину, например.

— Ты что, собираешься убить меня и закопать труп в лесу?

— Мысли такие были.

Я не сдержала улыбки. Теперь стало понятно, о чём он. Я действительно не чувствовала ни капли страха здесь, наедине с ним, посреди территории, которая большей части жителей штата показалась бы ожившим ночным кошмаром.

— Напомню, что в первые дни здесь я была либо без сознания, либо рыдала в три ручья. Вы… подавляете своей мощью, это правда. Но вы только и делали, что помогали мне. С моей стороны было бы верхом неблагодарности и свинства бояться вас после всего этого.

Я годами боялась отца, его цепных псов, Ивана, доктора Моро, самого слова «лаборатория» и запаха дезинфекции. Как я могла бояться места, где всё вокруг было тёплым, настоящим и живым?

— Неблагодарности? Чёрт побери, ты… странная до безумия. — Он недоверчиво покачал головой. — Полагаю, именно это и сносит Реми крышу.

Я даже не стала с ним спорить, ведь он был одним из свидетелей нашей безумной вспышки в прихожей.

— Делаю вывод, что ты предпочёл бы, чтобы я при виде тебя от страха лужу пускала.

Он промолчал. Тень легла на его лицо. Ах, вот к чему он привык на самом деле. К тому, что люди — а может, даже другие морфы — до смерти пугались одного его вида. Из-за того, кем он был: бетой смертоносной хищной стаи; но прежде всего — из-за его внешности.

Поскольку я впервые находилась к нему настолько близко и между нами возникло что-то вроде хрупкого сближения, я принялась изучать его без стеснения. Выше выреза футболки поднималась сложная паутина шрамов: они огибали трапециевидные мышцы, поднимались по шее и переходили на подбородок. Они вились, перекрещивались и наплывали друг на друга там, где кожа пыталась затянуться и не смогла — вероятно, потому, что регенерация началась в тот момент, когда он всё ещё находился в огне. Быть может, он в детстве оказался заперт в пожаре?

К его счастью, шрамы лишь служили суровым обрамлением, ещё сильнее подчёркивая ангельское лицо с немного строгими синими глазами. Но даже они вместе с его вечно недовольной миной не могли затмить безупречность черт.

Он был очень, очень красив.

— Хватит пялиться, — сухо отрезал он.

Я приподняла край футболки ровно настолько, чтобы показать ему живот и десятисантиметровый разрез — след одной из проб периферических нервов, проведённых надо мной в лаборатории:

— Я вся ими покрыта. Я смотрю не потому, что удивлена: это просто очень заметная твоя черта.

Воздух в салоне сгустился. Майка, казалось, пытался понять, говорю ли я серьёзно или издеваюсь над ним, но во мне не было ни крупицы сарказма. Я сказала это от чистого сердца. Шрамы, на мой взгляд, были всего лишь ещё одной деталью его внешности — точно такой же, как непокорные кудри на затылке или густые ресницы.

И всё же я уважала его чувства. Если нужно делать вид, что я не замечаю шрамов, я так и поступлю.

В конце концов шифтер шумно выдохнул сквозь зубы:

— Выходит, прямо как твои глаза.

Я растерянно моргнула. «Просто очень заметная твоя черта».

— Пожалуй, — прошептала я.

Поселение стаи повторяло архитектуру дома альфы: всё здесь было органично вписано в лесной ландшафт. Именно поэтому я ахнула, когда среди вековых деревьев внезапно начали проступать очертания жилых построек. От восторга у меня перехватило дыхание.

Чаща расступилась, и перед нами открылось сердце Чёрного Клыка. Поселение, вопреки своему названию «логовище», вовсе не походило на скопление пещер, нор или примитивную стоянку дикарей. Некоторые люди из антиморфных движений любили насмехаться над терминологией стай, но то, что предстало моему взору в эту минуту… Это было живое сердце, спрятанное среди исполинских корней и горных склонов.

Дома не просто стояли на земле — казалось, они сами проросли из неё. Стены из замшелого дикого камня и тёмного дерева, приземистые крыши, укрытые ковром плюща, тонированные стекла, зеркально отражавшие изумрудную зелень леса. Между домами вились дорожки из гравия и деревянных настилов, связывая их между собой и ведя к более крупным зданиям.

Наступали сумерки, и золотые, оранжевые и нежно-розовые лучи заходящего солнца пробивались сквозь кроны секвой и пихт. Вместо уличных фонарей или тянущихся поверху проводов здесь использовались солнечные лампы, спрятанные в ветвях, биолюминесцентные кристаллы у входов и на тропинках, а также бездымные факелы на растительном масле. В этот миг мне показалось, будто Чёрный Клык замер в вечном, чарующем сиянии рассвета.