Пил с товарищами, которых сам на дух не переносил, был рукастым и любил работать, но постоянного места не имел и небольшие деньги за свой труд воспринимал как личное оскорбление.

Исключительная личность.

Всё это я постепенно узнал от Эшли. Фрэнки отца помнил очень плохо, и, когда тот совсем ушёл, она приняла вполне разумное решение – не напоминать о нем сыну.

– Я хотела открыть бутылочку вина, но ты с этим и без меня прекрасно справился, поэтому будем кофе, – снисходительно бормочет Эшли, возясь с кофейником. Она выглядит почти хорошенькой в своём растянутом свитере, и я, притихнув, на неё засматриваюсь. – Что ещё скажешь?

Молчание.

– Лу?

– Что? – Я с трудом отрываюсь. – Что скажу?

– Задумался? – Она чуть улыбается и кладет мне сахар. – Хочешь переночевать у нас?

Я напрягаюсь: это не к добру. Либо она и вправду считает меня инфантильным алкоголиком, неспособным и до дома добраться, либо хочет перейти к решительным действиям. Одно из двух.

Меня вдруг начинает мутить, и я хмуро опускаю глаза.

– Я выпью кофе и поеду домой. Мне на работу.

На мгновение глаза Эшли тускнеют, и она легонько поджимает губы:

– Хорошо. Хотя поехал бы лучше утром, горячая вода у нас есть.

Нет, нет.

Посмотри на меня.

Я ничего не отвечаю.

Она подходит и ставит передо мной чашку кофе с сэндвичем. На узкой лестнице слышится чей-то торопливый топот. Я оборачиваюсь и вижу, как на кухню спускается Фрэнки с большим листком в руках.

– Лукас! – Великан кладет бумагу на стол. – Смотри.

Я послушно опускаю глаза: на листке красуется Роджер, нарисованный удивительно неправильно.

– А чего пятна фиолетовые?

– Так лучше, – с улыбкой отвечает он, озорно прикусывая язык и глядя на меня во все глаза в ожидании похвалы. – Да?

– Да. – Я провожу пальцем по синим кошачьим усам. – Здоровский.

– Я знаю, – довольно лопочет мальчишка, забирая листок. – В рамочку его надо. Ты же купишь, мам?

– Ещё одну? – Эшли кажется огорчённой: Фрэнки не показал ей рисунок, но рамочку попросил. Наверное, подумал, что в творческих делах мать ни черта не смыслит, зато поможет обеспечить их материально.

– Нет?..

– Конечно, куплю, мой хороший.

– Спасибо! – И он, состроив мне гримасу, пулей убегает обратно к себе.

Проснувшись, я обнаруживаю себя в тёмной и холодной гостиной. Повсюду выключен свет и царит полная тьма. Я приподнимаюсь на локтях и чувствую, как с меня неохотно сползает тёплый плед. Обувь стоит рядом, а пиджак куда-то пропал, хотя я совершенно не помню, как разделся и раздевался ли вообще.

Темно.

Сквозь угрюмую тишину я различаю чуть слышный звук льющейся воды. Шумит душ. Мне бы тоже в душ.

Стук.

Кто-то чёрный стучит по лестнице, спускаясь ко мне.

Я быстро свешиваю ноги

кто ты такой

и в ту же секунду едва не вскрикиваю от жуткой боли: мне в череп С ГРОХОТОМ врезается ОГРОМНЫЙ чугунный МОЛОТ

и принимается КОЛОТИТЬ

меня

ПО КОСТЯМ, колотить ПО МОЗГАМ, колотить изо ВСЕХ сил. Голова начинает НЕИСТОВО и жалко ЗВЕНЕТЬ, ГУДЕТЬ и КРИЧАТЬ, и я с силой хватаюсь за виски, со стоном опустив её до самых ло

дыжек.

БАМ.

БАМ.

Отдайся моменту.

Я чувствую, как рвётся в груди моё сердце, как оно кричит и зовёт меня, как громко и жалобно плачет и стонет.

МОЛОТОК

мамочка если бы я только знал

Куски головы отпадают и с треском падают на пол, и мне не становится легче, мне только хуже, и хуже,

и хуже, и хуже,

И МОЛОТОК ТОЖЕ КРИЧИТ, и зовёт, и ругается на меня, а пахнущая ветром ШЕТТИ говорит, что Я – мистер и что Я – ничтожество, потому что отец ВИДЕЛ, как мне плохо, и не перестал.

девушка кричит чтобы папа перестал

Кровь бушует внутри меня – ЕЁ много,

гораздо больше, чем РАНЬШЕ, – я с силой сжимаю край журнального столика, силясь опереться на него, но ОПРОКИДЫВАЮ беднягу, и столик С КРИКОМ падает на пол.

господи сынок прости меня прости меня столик только не кричи только не кричи всё будет хорошо всё скоро будет потрясающе послушай я МИСТЕР Я ЧЛЕН В КОСТЮМЕ И ДЖИММИ И ВСЕ УВИДЕЛИ ЧТО Я

Что я?

БАМ.