Через неделю босс Марк попросил заехать в ТЦ «Генерал», где они выставляли машину для рекламы автосалона — забрать из бухгалтерии счета за аренду. На стыке офисных дня и вечера, часов в шесть.

Оказавшись с бумагами на выходе и разбавляя сырость вечернего воздуха перечным дымом сигареты, Антон придумывал, чем себя занять. Одиночество вновь сжало его, робко и бережно. Одиночество. Такое безразмерно комфортное и сладостное для разума, жаждавшего покоя, и столь жестко отторгаемое душою. Нет ни близких, ни давних друзей, по кому бы скучал. Нет семейных забот. Нет бед для молниеносного решения. Нет опасностей. Все отлично. И лишь легкий камертон жизни будто звал внутри надеждами к новому и неизвестному. Надеждами на счастье.

Он пытался ходить в спортивный зал качаться, хотя получалось редко и больше «подкачиваться». Нравилось секунды напряжения на тренажерах чередовать с минутами на беговой или скорее ходьбовой (для него) дорожке, когда можно было переводить взгляд с экранов телевизоров под потолком на упругие и не очень, обтянутые спортивной синтетикой женские попы. Но надежда познакомиться с особенной, яркой, но душевной посетительницей не могла заставить Антона ходить тренироваться как нужно: постоянно.

Девушки на фитнесе делились для него на два вида. Одни фонтанировали радостью и светом, притом физически никак не притягивали. Другие были спортивные и сексуальные, но с презрительно-отталкивающим взглядом. А даже намек на гнилость в человеке он чувствовал, таких людей, а тем более девушек, избегал и боялся, заглушая мечтательное сердце, жаждавшее повстречать наконец чудо женской гармонии.

По выходным с Никитой, алкогольным дружком своим из автосалона, шатались «для съема» в клубах соседних городов побольше. Бывали и в Москве. Обычно просто напивались и разъезжались по домам. Одни. Никита потом всем болтал, что увозил несколько раз телочек, «реально охренительных», но Антон знал, то были обычные, в его стиле, бравые сказки. Да и друг перед другом признавали, что в клубе серьезного, для отношений, перерастаемых в семью, а не нечто потно-токсичное, не встретить, это все придумки сценаристов и писателей, приукрашивающих реальность. Ведь и с девчонками, по выражению Никиты, «на грустную троечку» заниматься сексом, отдаваясь этому всей живостью тел, приятнее осознанно, чем будучи дунувшими или вдребезги пьяными.

Антон после сотен забегов в топовые, по пиар-мнению модных блогеров, ультра-отрыв-заведения лишь три раза просыпался с девушками у себя в постели. А однажды… Поутру стало понятно, что, несмотря на стройность тела, женщина лет на двадцать старше его — морщины в уголках глаз, слегка отвисшая на локтях кожа и еле уловимый запах начинавшегося старения, как их ни прячь, безнадежно отвоевывали у времени когда-то наверняка желанную женщину. Сейчас ненужную. Прозрев, Антону удалось скрыть похмельное презрение и не перенести на нее.

С окончанием сигареты успокоились и воспоминания. Но вдруг окутал страх. Гнетущий, будто судьбоносный. Экзистенциальный? Он научился выговаривать это слово, до конца не осознавая значение и часто презентуя свою неординарность девушкам… Да. Это был он. Без сомнений. Экзистенциальный страх. Страх неизбежности. «Не дай бог», — пульсировало в висках. Но через минуту гнет катастрофического, приземляющего чувства исчез. Неожиданно, как и появился. А с той женщиной попрощались спокойно, даже пообещав друг другу созвониться.

С тех пор ожидания от ночных путешествий начали стремительно вянуть, и он больше не искал лучшую среди хороших, решив тратить время на Машку, основную и единственную сейчас девушку. С ней он встретился, когда пошел учиться танцевать сальсу — по совету одного знакомого, каждый месяц цепляющего кого-то в этом обреченно-милом кружке девочек, не знающих, как расцветить мнимым и безопасным разнообразием свою, как им казалось, нескончаемую молодость.

Еще была попытка заняться йогой. Потом учеба с получением мотоправ, но дело не дошло даже до покупки дешевого китайского байка. Не денег было жаль, а сдулся. И курсы для программистов были заброшены на середине. А майнинговая ферма, поначалу классно гревшая балкон, распродавалась детальками через полгода. Тоже не зашло.

Придумываемые скукой занятия не зажигали огонь в сердце, и душа твердо противилась чуждому заполнению времени жизни. И он не представлял, даже смутно, что еще делать в маленьком подмосковном городе, пока молод и не женился, но тупо бухать вечерами не хочется. Других вариантов не виделось, слово «хобби» он терпеть не мог, а особыми страстями Бог не наградил.

Его он, впрочем, не гневил, чувствуя, что это хорошо: многие живут инстинктами и правилами, инерцией, не задумываясь, в простоте и находя счастье. Работа — дом, дом — работа. По вечерам ужин, сериал, компьютерные игрища или интернетовское любопытство на пять минут, стремительно и покорно перетекающие в ночь перед работой. А утром новое себе обещание не тратить больше время впустую. Иногда встречи с друзьями или кино-домино с девушкой, если есть. По выходным пиво и баня, а летом — на шашлыки. Потом семья: можно и домашнее задание у ребенка проверить ради разнообразия — ведь ты отец. Бессознательность не исчезнет, но люди так живут, разве плохо? Разве маленькие спокойные удовольствия большинства не комфортнее бурлящей лавы яркой жизни на максимуме? Не безопаснее? Не проще? Не надежнее?

Антону казалось, что не всегда такая лава была в радость, часто превращаясь в гнет скорби о потраченных на иллюзорные фейки мгновений, безвозвратно перетекших из ослепительного настоящего в блеклое, отторгаемое прошлое. Бесконечно стараться, лезть на вершину всего «самого лучшего», порою полностью испепеляясь ради глянцево-красивых женщин, итальянских интерьеров и полученных в вековую ипотеку коттеджей? Или премиальных, тюнингованных до китча автомобилей? Или модных и мегаприбыльных бизнесов? Ненасытно сжирать хайпы общества, а потом вдруг понять, что душа надорвалась, и силы жить кончаются? И даже год на Бали в дауншифтинге поразнузданней не воскрешает? А корона восхищения, уважения и зависти давно на чужой голове. Желанный трон потускнел и в изначальный восторг не приводит.