— Ты чего так поздно? — она распахнула дверь. Посторонилась, пропуская меня; волосы у нее были заколоты наверх; на ней было узкое платье на бретельках.

— Прости. Рассказ заканчивал.

— Ага. Рассказ. И как?

— Закончил.

— Молодец, — выдавила она сквозь зубы.

— Ты чего? Случилось что-то?

Она промолчала. Ушла в комнату; смачно захлопнула дверь. Когда я зашел, она лежала закутавшись, отвернувшись к стене; плечо с бретелькой высовывалось из-под пледа.

— Хотела пойти куда-нибудь?

— Нет. С чего ты взял?

— Еще не так поздно. Восемь двадцать.

— Никуда я не хотела.

Я наклонился к ней — хотел ее поцеловать — но она поморщилась и отодвинулась дальше, к стене.

— Прости меня.

Она только хмыкнула на это.

— Ты хоть знаешь за что?

— Нет. Не знаю. Это к тебе вопрос.

Она ничего не сказала — ждала, конечно, пока я догадаюсь сам. Я еще раз попробовал заговорить — она не реагировала никак. Просто лежала, уставившись в стенку.

— Как хочешь, — я пожал плечами и вышел. На кухне, не открывая форточки, выкурил три сигареты подряд. Подождал немного: сейчас прибежит, начнет кричать — она ненавидела, когда кто-то курит в доме. Она не выходила. Демонстративно кашлянула пару раз, выдавливая это из себя, — по крайней мере, звук был именно такой, словно она старается раскашляться, но все никак не может.

«Уехать бы сейчас», — подумал я. Пусть лежит себе дальше. Откладывает злость, копит ее — где-нибудь в защечных мешках, как хомяк, пока она не разорвет ее, не перекосит ей лицо. Тогда она начнет вываливать все скопом, на меня — все свои чувства, агонизирующие, корчащиеся внутри, копившиеся все это время. Я опять ничего не понял. Не почувствовал. Не сделал то, что должен был. Не угадал.

— Так объясни.

Она вздохнет в этот момент; может даже, закатит глаза к потолку. Скажет что-нибудь, что говорила в таких случаях всегда:

— Бесполезно. Ты все равно никогда не понимаешь.

«Уехать, — мелькнуло у меня в голове, — прямо сейчас». Мне надоели все эти ее игры в угадайки. Я вышел в прихожую, снял с вешалки куртку, подержал немного в руках; в этот момент слышно стало, как Юля заворочалась у себя на диване.

— Ужинать будешь? — спросил я через дверь.

— Не буду. Нет.

Голос у нее был тихий. Слегка дрожал — кажется, еще немного, и она заплачет.

— Может, будешь все-таки?

— Я же сказала: нет!

«Ладно, — подумал я. — Позлится немного, и остынет сама».

Я приготовил ужин. Поел. Вымыл посуду — она все не выходила. И только после полуночи — я как раз посмотрел на часы: было двенадцать ноль три — она зашла на кухню в своем красном платье на бретельках. Отодвинула стул от стола и села напротив меня. Налила себе воды в стакан; медленно, как будто на сцене находилась, выпила.

— У меня был день рождения… сегодня, — она посмотрела на часы — не посмотрела даже, так, скользнула взглядом — ждала, конечно, чтобы я на них посмотрел. — Нет, не сегодня получается — уже вчера.

День рождения. Конечно. Не понимаю, как я мог об этом забыть. Да и потом, уже приехав к ней, не догадаться — ведь можно же было понять, сложить это все — и платье ее, и молчание в стенку, и раздававшиеся в комнате звонки: я слышал, как она поднимала трубку и несколько раз подряд — через равные почти промежутки — отвечала «спасибо».

— Так сегодня… шестнадцатое?

— Семнадцатое, — сказала она. Размахнувшись, словно ударить пыталась, поставила стакан на стол — я думал, он разобьется, но ничего, обошлось.

— Прости, пожалуйста. Я помню, что у тебя шестнадцатого. Просто забыл, какое сегодня число…

— Какое вчера была число.

— Да. Получается, вчера.

— Родители хотели прийти, друзья… Я всем отказала. Сказала: отложим, отметим потом. Этот день я хочу провести вдвоем с Андреем…

Она заплакала. Размазывала слезы по лицу; я неуклюже обнял ее, но она меня оттолкнула.

— Не пошла никуда… Друзья собирались в клуб… поздравить меня… А я, как дура, осталась здесь, с тобой…

— Ну, ты бы напомнила мне, и мы бы пошли куда-нибудь…

— Напомнила?! — закричала она. — То есть я теперь, получается, еще и виновата?!

Зря я это сказал. Зря. Уж лучше бы просто молчал. Лицо у нее перекосилось, покраснело, в нем появилось что-то чужое, что-то, что я до этого не видел никогда. Она кричала еще долго, до тех пор, пока голос у нее не осип. Потом встала. Опрокинула стул за собой — он смачно грохнул об пол, и тут же, словно подкарауливали этот момент, застучали по батарее соседи снизу.