— Извините.

Неуклюже поднимается, встает; с двух сторон ее поддерживают за локти.

— Аккуратнее, — произношу я про себя, не размыкая губ. Людей вокруг меня все больше. Они толпятся; начинают постепенно разбухать — вытягиваются, увеличиваются в размерах. Я вжимаюсь в сиденье; еще немного — кажется мне — и они раздавят меня. Вагон в этот момент резко вздрагивает, и они начинают валиться в проход, большие, грузные, килограммов под сто пятьдесят — катятся, разгоняясь, врезаясь друг в дружку.

«Ваша станция», — объявляют по громкоговорителю, и я встаю. Протискиваюсь между лежащими телами. Снаружи, на платформе, пусто; на эскалаторе оказываюсь только я и какая-то парочка на вид одних со мною лет — стоят повыше, через три ступеньки. Я разглядываю их: они так переплелись, что напоминают сиамских близнецов. Особенно головы — они наклонены друг к другу и плотно прижаты на уровне висков; по форме это похоже на перевернутый брецель. Трудно сказать, что я в этот момент испытываю. Любопытство, пожалуй. Я вижу, как он поворачивается к ней и говорит что-то на ухо — она смеется; мне обидно, что я не слышу его слова.

Эскалатор заканчивается. Я толкаю от себя стеклянную дверь с подтеками и следами потных пальцев. Местность передо мной каменистая; ничего похожего на город — только ссохшаяся земля, густо покрытая вязью трещин, и несколько приземистых сосен. Между соснами на длинном деревянном шесте указатель — «две с половиной мили» — от времени он покосился, и стрелка повернута по диагонали вниз. Я захожу обратно в вестибюль. Справа от входа схема метро с паутиной разноцветных линий. Станция, на которой я нахожусь, называется «Большой Каньон». Немного наверх по той же ветке — «Эйфелева башня». Вот оно что — каньон, башня… Я выхожу опять, но на этот раз картинка меняется: вместо камней и трещин обычная подмосковная трава. Не могу сказать, что я расстроена — это для меня в диковинку ничуть не меньше, чем какая-нибудь Эйфелева башня или Большой Каньон. Я снимаю чулки и наступаю босыми ногами на землю. Трава на ощупь молодая, влажно-шелковая; я делаю несколько шагов, и она струится у меня между пальцев. Потом я разгоняюсь и бегу; земля начинает отскакивать из-под ног — сейчас, на скорости она кажется плотнее и жестче. Я чувствую, как ветер в ушах барабанит и вибрирует, и юбка, крахмально-хрусткая, как стаканчик из-под мороженого, надувается и проскальзывает у меня по ногам. Я смеюсь. Меня восхищает это ощущение телесности; остановившись, я еще какое-то время верчусь на месте, притоптывая и прищелкивая языком. Потом, неудачно повернувшись, я спотыкаюсь о корень и чуть было не падаю.

Корня здесь раньше не было. Да и дерева тоже — видимо, оно успело вырасти, пока я крутилась на месте рядом с ним. Теперь же оно нависает надо мной, и я, подпрыгнув, ухватившись за одну из ветвей, с силой дергаю ее на себя — дерево вздрагивает, как от пощечины. Многие из листьев уже успели высохнуть и пожелтеть — теперь они начинают падать по спирали, прочерчивая в воздухе круги разной величины. Некоторые задевают мне лицо и руки. Я улыбаюсь, и внутри меня, толчками, как вода за поршнем, поднимается ощущение беспричинной любви к окружающему. Мне хочется попасть в этот мир — в тот мир — и остаться там. Листьев надо мной становится все больше; они мелькают перед глазами, сливаясь в длинный золотой серпантин. Я чувствую, как голова у меня кружится и как волнообразно накатывает внутри предчувствие совсем другой, не похожей на мою жизни. И в этот момент дерево накреняется и начинает переворачиваться вниз, на меня — внутри оно квадратное и полое. «Так это же тот самый улей, — понимаю я, — и в глубине у него по-прежнему черно и ничего не видно. И листья были не листья, а только будущие траектории для пчел, когда они выберутся, они полетят точно так же, по спирали». Я закрываю глаза и жду. Гул наверху, у меня над головой, нарастает. Я представляю себе, как крылья мелко вздрагивают и мельтешат там, в черноте. Пчелы переползают друг по другу — оставляют на спинах следы своими вымазанными в меде лапками.

Потом я открываю глаза и просыпаюсь, как обычно, внутри башни. Некоторое время я лежу неподвижно, разглядывая потолок. После таких снов мне требуется время, чтобы прийти в себя. Я вытягиваю руку и нащупываю сбоку стену. До следующей стены четыре метра — то есть около восьми шагов. Примерно столько же — до балкона. Можно было бы выйти туда и свеситься вниз — слушать, как волны набегают друг на друга, шурша по спинам. Смотреть, как проходит по ним пунктирным светом луна — та же самая луна, что и всегда, те же волны. Один и тот же вид, от которого я никуда не могу убежать — только спрыгнуть вниз, в это море, довериться ему: я же знаю, что оно примет меня и что я не должна разбиться. Я начинаю представлять это себе, и что-то сводит у меня в животе от этих мыслей. Мне трудно понять, чего я больше боюсь: самого прыжка или того, что последует за ним? Того мира, в котором я окажусь? Башни, которую я оставлю? Отпустит ли она меня, и смогу ли я ее отпустить? Я закрываю глаза и пытаюсь снова заснуть. Мне не снится почти ничего — только белые стены вокруг меня. Белый пол, потолок. Громкий — в реальности он никогда не бывает таким — шум моря за балконной дверью.

«Третью неделю дождь», — перечитывал я. Повторил про себя несколько раз, как заклинание. За окном начало светать; несколько веток, торчавших мне практически в окно, из черных стали зеленовато-серыми. Я лег на диван на кухне и закрыл глаза. Последние пять дней я плохо спал — все как-то урывками, ближе к утру, но потом, просыпаясь, странным образом почти не чувствовал усталости — только это наэлектризованное состояние, словно турбина во мне поворачивалась и вырабатывала ток.

В каком-то смысле это ее дневник меня подкосил. До этого я еще как-то держался. Балансировал. А после — не знаю даже, как так получилось, — просто пара неверных шагов, и я окончательно потерял равновесие. Поскользнулся и провалился куда-то вниз, в нее. Вернее, наоборот — я поскользнулся, и она в меня провалилась. Застряла где-то между печенью и сердцем — когда я наклоняюсь, она упирается мне в ребра. Или, стоит мне слишком резко повернуться, как она разворачивается и пинает меня ногами в живот.

Я даже из дома выходить перестал. Уйду — а она появится в самый неподходящий момент. Постоит, пожалуй, перед дверью минут пять — и передумает. Вернется к себе в незнакомую мне квартиру где-то в нашем районе, и я окончательно потеряю с ней всякую связь. Буду искать ее. В который раз проходить по улицам, где мы с ней шли. Где мы могли бы с ней идти. Писать в соцсетях — она туда не заходит, так что это, в общем-то, бессмысленно. Познакомлюсь с кем-нибудь. Смирюсь. Может даже, обзаведусь семьей и начну регулярно пить по вечерам. Состарюсь — а она так и не появится.