Она полезла в карман и достала какую-то бумажку. Протянула мне.

— Что это?

— Это мой номер телефона.

— Так он у тебя есть?

— Теперь есть. Купила.

— Мобильный?

— Нет, стационарный. Не хочу, чтобы за мной следили.

— Ага.

— Что — ага? Говори уж, раз начал.

Я улыбнулся.

— Давай я ничего не буду говорить. Номер мой у тебя есть. Звони, не пропадай.

— Хорошо. Ты тоже звони.

Мы проговорили еще пятнадцать или двадцать минут; в какой-то момент она резко, как по будильнику, вскочила:

— Ну все, мне пора.

Я проводил ее до двери; потом вернулся на кухню и выглянул в окно: хотел увидеть, как она выходит из подъезда. Напрасно: фонарь в этом месте перегорел, и я так и не смог ничего разглядеть. Только крону, взъерошенную, как человеческая голова; листья на ней топорщились и вздымались от ветра. Какое-то время я так и стоял, мелко моргая и вглядываясь в темноту. Дерево становилось ясней; ветки уходили вниз, изгибаясь, как руки; дальше, за ним, все терялось, сливалось в темно-серое пятно, где ты, как ни стараешься, видишь только сплошную рябь и муть. Кроме дерева, конечно — да и его через месяц собирались спилить: соседи снизу жаловались, что оно им мешает.

Мне пять лет. Я лежу на животе, под столом, жду, пока мама заметит меня: сквозь тонкую полоску бахромы я могу различить ее ноги в розовых тапочках с зайцами. Она стоит совсем близко, в двух или в трех шагах; я вижу, что ухо у одного из зайцев оторвалось и теперь болтается на нитках.

Сейчас сядет на корточки, — думаю я, — заглянет под стол. Воскликнет что-нибудь — мама всегда делала так, когда мы играли с ней в эту игру: взмахивала руками, находя меня; старательно изображала удивление.

Бывало, конечно, что я прятался и в других местах, но чаще всего здесь, под столом, — когда его складывали после ухода гостей, скатерть свисала вниз до самого пола. Я любил забираться под нее и сидеть, уставившись в полумрак, или ложиться на живот и разглядывать комнату через просветы в бахроме — предметы проступали смутно, по частям, и я мог сколько угодно смешивать их у себя в голове, складывать произвольно, как стеклышки в калейдоскопе. Ножка стула. Несколько игрушек на полу. Кусок ковра, и на нем сплетенные в форме дракона листья. Скрип двери — в этот момент я старался не шевелиться. Шаги по ковру. И вот уже совсем близко — можно высунуть руку и коснуться их — мамины ноги в розовых тапочках с зайцами.

Но в тот раз она все стояла у самого стола так, будто не замечает меня, — конечно, я подумал поначалу, что это наша новая игра. Что нужно притаиться. Замереть. И только уже гораздо позже, когда папа вошел, я понял, что они оба меня действительно не замечали. Кричали что-то друг другу — слов я не запомнил, а может, и не до конца их понимал. В какой-то момент мама заплакала, и папа вышел, громко хлопнув дверью за собой, — на полу потом остались куски осыпавшейся сверху штукатурки.

Мама отошла в сторону, и я больше не видел ее. Наверное, села в кресло в дальнем углу; заплакала громче, ожесточеннее — я хотел вылезти из-под стола и подбежать к ней. Обнять ее. Но что-то останавливало меня: кажется, уже тогда я понимал, что не должен был ничего этого слышать.

Я осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, перевернулся на бок и обхватил колени руками. Сжался в комок. Мне было страшно. Страшно от того, что только что произошло, от того, как мама плачет — никогда раньше она не плакала так надрывно, хрипя, как будто ей сжимали горло и она задыхалась. Потом вдруг резко остановилась. Быстро, словно решившись на что-то, вышла за дверь. Я пролежал под столом еще несколько минут — потом кто-то приподнял скатерть, схватил меня за плечо.

— Вылезай, — бабушка наклонилась к самому моему уху. Я замешкался, и она, ухватившись за меня двумя руками, выволокла меня из-под стола. Я нехотя встал. Она отряхнула меня, поправила на мне рубашку.

— Мы куда-то идем?

— Ты идешь. К папе. Иди к нему и скажи, как ты любишь его.

— Зачем?

— Иди, — она развернула меня за плечи. Подтолкнула легонько. Я стоял неподвижно, как будто оцепенел. — Ну что ты? — спросила она внезапно ласково. — Папа на кухне. Чего ты боишься?

— Я не боюсь.

— Ну, вот и хорошо, — она открыла дверь и первые несколько шагов по коридору — до поворота — прошла со мной. — Дальше сам.

Дверь на кухню была открыта. Отец сидел ко мне спиной, на табурете, и курил. Одет он был как-то не по-домашнему; от него сильно пахло табаком и спиртным — я помню, что уже тогда, в пять лет, я научился различать этот запах. «Бабушка тебя застукает», — хотел сказать я ему, но не сказал. У нас не разрешалось курить в доме.

— Я… это… пришел. — Он обернулся и посмотрел на меня; взгляд у него был какой-то чужой, незнакомый мне. — Меня… бабушка послала.

— Я вижу.

— Чтобы я это… сказал тебе, как я тебя люблю…

— Ну, ты сказал?

— Сказал.

— Тогда иди… к бабушке… Папа занят сейчас.

Я вернулся в комнату. Залез под стол и просидел там, сжавшись, до самого вечера. Все думал о том, что кто-нибудь сейчас зайдет и вытащит меня: обнимет мама, потянет на себя, или бабушка вцепится мозолистыми пальцами в плечо — жесткими, как будто неживыми.