— Холодно здесь, — сказала она громко, с явным расчетом на то, что я это услышу. Повернулась ко мне вполоборота: одета она была по-курортному, совсем легко — шорты и топик с открытой спиной; она то и дело поводила плечами, чтобы согреться.

— Вы же в лагерь приехали? — спросил я. Поднял свою сумку и подошел к ней.

— В лагерь. В институтский, — она заулыбалась мне, и я заметил, что зубы у нее в одном месте были измазаны помадой.

— Хотите куртку?

— Спасибо, — она накинула ее на плечи; заулыбалась еще шире. Чувствовал я себя немного странно — с чего бы ей, такой симпатичной, мне улыбаться? — Меня, кстати, Юля зовут, — сказала она.

— Очень приятно. Андрей.

— А мы с вами, получается, ехали в соседних вагонах!

— Получается, да.

Какое-то время я молчал — думал, что еще на это можно было сказать; пока подбирал слова, увидел, как из поезда выгружается семья из четырех человек — больше здесь не выходил никто. Двери захлопнулись, и поезд уехал.

— Холодно. Дети замерзнут, — сказала жена. Вздохнула. — Вот и приехали отдыхать…

— А что ты хочешь? Четыре утра, — ответил муж.

Дети, сонно моргая и растирая пальцами глаза, смотрели на море.

— Какое-то оно серое, — сказал мальчик.

— Вы сказали, оно будет как васильки, — завторила ему девочка, маленькая, лет пяти. Широко раскрыла рот, подготовилась, набрав побольше воздуху, — и заплакала.

— Ну, что ты, Ксюша, оно еще посинеет. Солнышко выйдет — и оно посинеет.

Но Ксюшу уже было не остановить. Плечи ее сотрясались, как в конвульсиях.

— Бедная! — Юля присоединилась к сюсюкавшей вокруг семье. — Хочешь конфетку?

Мальчик, стоявший немного в стороне, стрельнул глазами в сестру, опустил голову и тоже заплакал.

Взрослые — все втроем, включая Юлю, — сгрудились вокруг них, залопотали что-то вразнобой. Я старался держаться от этого подальше. Наконец, из-за поворота показалось такси; семья загрузилась в него, и машина, натужно пыхтя, начала взбираться по грунтовой дороге в гору.

— Нам, получается, тоже туда? — спросила Юля. — Наверх?

Я кивнул.

— Не думала, что здесь так далеко, — она мученически закатила глаза.

— Помочь вам донести чемодан?

Думаю, она на это и рассчитывала, когда заговорила со мной. Она радостно закивала; несколько раз звякнули сережки у нее в ушах: одна изображала дельфина, другая — попугая-какаду, последний то и дело злобно сверкал на меня своим единственным, ярко-красным, глазом.

Вечером того же дня мы целовались на пляже. Было темно; только время от времени проходящий поезд отбрасывал вниз длинные, как ленты, огни, и тогда лицо Юли становилось полосатым, черно-белым. Глаза ее загорались на пару секунд, поймав свет, совсем близко от меня; они были большие, зеленовато-карие.

После этого вечера я начал влюбляться в нее; не так, как в Катю — все было проще, легче; когда нам не о чем было поговорить, мы целовались или, размякнув от соленой воды, лежали, касаясь друг друга, подтаивая на солнце. Когда она вставала, на ее теле оставался змеевидный след от гальки; она бежала в воду, размахивая руками и смеясь, — пропадала в поднявшихся брызгах. В этот момент мне начинало казаться, что это все привидевшийся мне мираж, но вскоре она выныривала, тряся мокрой головой, розовато-пятнистая от солнца, смеющаяся. И тогда все становилось настоящим, ощутимым, несмотря на это легкое кружение в голове. Я нырял и плыл за ней; открыв под водой глаза, мог различить ее колышущееся, в тонких прожилках света, тело.

Или позже, сидя в простеньком курортном кафе, я помню, как она разлила вино и оно красным пятном расползлось на пластиковом столике. Закапало, барабаня, на ее светлое в цветочек платье; я думал тогда, что она ужасно расстроится, но она засмеялась вместо этого. Стянула через голову платье и осталась в купальнике.

— Оно все равно безнадежно испорчено.

— Можно солью посыпать, — сказал я, но она только покачала на это головой.

Не знаю, как у нее это получалось, но все то время, что мы были на море — две недели — она оставалась такой же — беззаботной, смеющейся. Слегка безбашенной — не слишком сильно, чтобы меня не отпугнуть. И только уже гораздо позже, ближе к концу наших отношений, я начал видеть что-то другое под всеми этими слоями — такую же, как у меня, а может даже, и большую еще неуверенность: как будто стоит мне увидеть ее настоящую, и я тут же потеряю к ней всякий интерес.

Я так ее и не увидел, кстати, — только фрагментарно, по частям. Хотя, казалось бы, за этот срок — мы встречались с ней пять месяцев — можно было бы узнать человека. Может, я недостаточно старался? Или она слишком сильно отгораживала себя от меня?

Мы виделись каждые выходные: я приезжал к ней в Железнодорожный на один-два дня; она жила одна, в квартире, которую ей сняли родители. По понедельникам мы вместе выезжали в Москву; утром, стоя на платформе, ждали, когда выскользнет из серой, высвеченной фонарями тьмы одноглазая, как циклоп, голова электрички.

— Холодно, — вздыхала Юля и прижималась ко мне. Изо рта у нее выскальзывало, как леденец, полупрозрачное облачко пара. Она зевала, прикрывалась рукой — теплая, заспанная, в своей огромной шапке, наползающей на глаза. Когда я целовал ее, она пахла зубной пастой и кофе.

Мы так и расстались, как встретились, — утром, на станции.

— Все, — сказала она тогда, — хватит с меня. Это конец.

Конец — что на это можно было возразить?

Накануне я приехал к ней в девятом часу. Пока поднимался по лестнице — у нее второй этаж — слышал, как она цокает каблуками за дверью.