Упав вчера, я очнулся лишь в девятом часу и, оглядевшись в гаденькой паранойе, вставал с пола уже в полной уверенности, что не верю Эшли. Да, так просто, без обиняков и преувеличений – не верю. Что-то тёмное и неотступное скрывалось в её рыданиях и сбивчивой речи. Что-то неприятное, жуликоватое было в этих всхлипах и длинных пальцах.

Я почувствовал это неким тощим душевным донышком ещё во вчерашний её приход, но был слишком расстроен, чтобы вглядеться. Сегодня вгляжусь. Сегодня она не обманет меня.

не обманет не обманет и всё же

И всё же Эшли не была тем, что так громко и беспрестанно жужжало в моём забытьи. Она была как бы отсветом, теневой периферией. А жужжали розовое пятнышко и тонкий солнечный луч, который я пустил сквозь шторы. Жужжала, перебивая сутану, Шетти. Без обиняков и преувеличений.

Мне необходимо посмотреть на неё ещё раз, посмотреть хотя бы мельком, хотя бы лёгким, прозрачным взглядом, хотя бы сквозь щёлочку, сквозь тайную кэрролловскую дверку. Посмотреть, вновь схватить за воротник, встряхнуть, если понадобится. Не бывает таких людей, или она дура. Не бывает сухих глаз.

Эшли степенно сходит с крыльца с тканевой сумкой в руках. У неё вид женщины, молча и терпеливо сносящей свой позор. Я в недоумении смотрю, как она усаживается, пряча глаза.

– Привет.

– Привет, Лу. Спасибо, что ты приехал.

– Пустяки. – Я завожу машину. Сердце отстукивает ровные, мерные удары. – Как ты?

– Я? Лучше, чем заслуживаю.

– Что это ещё значит?

Эшли не отвечает. Её пальцы тихонько перебирают друг друга.

– Что за подруга? Что за ателье?

– А… Да это Джесс. Мы с ней сошлись на складе ещё. Теперь она ушла, устроилась швеей в Линкольне.

– В Линкольн-парке?

– Ну да… Ты доедешь?.. Я скажу тебе адрес, у меня записано.

Она торопливо достаёт телефон.

– Вот… Швеей, да. Теперь у меня там неофициальная скидка, и надо забрать кое-какие вещи. Шорты для Фрэнки…

– Всё понятно.

С её губ срывается адрес, и далее мы едем уже в полной тишине.

Я останавливаю машину у аккуратной вывески, залитой осенним солнцем. Воскресный ветер боязливо треплет деревья; пахнет сырой сладостью и спокойствием. Поют птицы, откуда-то слышен смех ребёнка, смех собаки, но ненависть к чужой радости больше не рвётся наружу. На мгновение во мне сжимается смутная жажда оставить Эшли, оставить «форд», убежать, сняв ботинки, и скрыться где-нибудь около Мичигана.

– Спасибо, Лу.

– Не за что.

– Хорошая погода, да?

– Очень хорошая.

– Подожди меня здесь, пожалуйста. Я мигом, мигом.

– Подожду.

Эшли благодарно улыбается, мельком касается моего бедра и птичкой вылетает на тротуар. Я машинально кладу ладонь на словно обожженную ногу, провожая её взглядом до самой двери. Это что ещё за прелюдия? Что за случайные прикосновения?

Я знал, знал, что тебе, коварная, одних слёз мало будет. Наверное, ты считаешь меня за круглого дурака.

Дверь ателье вновь лениво хлопает, не давая мне рассердиться как следует. Сквозь бьющий в отражение луч я толком не вижу, кто спускается с маленькой лестницы, но краем уха касаюсь приближающихся голосов и тут же омертвело впиваюсь в сиденье. Плюшевый голосок и ещё один, повизгливее.

– И что он сказал?..

–… сказал… за свои деньги, мол, хочу прилично… Гретхен… а Зои вся распережив… ну и позвала…

– Кошмар! Но она болела ведь?

– Ну да…

– И Джейн пошла к нему вместо неё?

– А куда деваться?

Вот они близко, совсем рядом со мной. Голоса и шелест женских ног мелькают прямо возле машины, и меня захлёстывает что-то тупое, импульсивное. Я дёргаю дверцу «форда» и срываюсь наружу. Солнце слегка ударяет в голову, но отступает, и через секунду я уже стою на перегревшемся тротуаре перед парой фигурок в платьях.

Конец ознакомительного фрагмента.