Для Льва Григорьевича Еврина это путешествие из Лондона в Москву через два океана и два континента было величайшим в его жизни приключением. Оно тем более становилось примечательнее путешествия из Москвы — совершенного им до того, как орды фашистских варваров напали на Советский Союз, — что оказалось длиннее, и к тому же теперь он лучше понимал высказывания своих попутчиков. К этому добавлялось и еще кое-что: все годы в Лондоне он держался своих коллег по посольству, которое находилось, безусловно, в чужой стране с порочным политическим устройством, но теперь у него была возможность как бы инкогнито побеседовать с приверженцами капиталистического мировоззрения и в некоторой степени ознакомиться с их мышлением. Лев Григорьевич был человеком широких взглядов и хотя и был отлично осведомлен о процессах, приведших капиталистические общества к политическому империализму — или же, в случае с государствами более мелкими, хотя бы к империализму экономическому, — и ему было совершенно ясно, что человек в капиталистическом обществе мог выжить, лишь вернувшись к рвачеству и дав волю хищной натуре, его никогда не оставляли равнодушным улыбающееся лицо и доброе слово. Он встречал-ся с ними в Лондоне, и здесь, на борту «Барамы», они тоже имелись. Он понимал, что мистер Эзра — капиталист активный и выдающийся, и потому расспросить его интересно, но он в своем роде слишком скользкий и говорил шутливо даже о проблемах решающего значения; Еврин понял, что тот выбрал такой способ защиты от вторже-ния и разоблачающих вопросов. Человек из феодальной Польши тоже был интересен, но как-то равнодушен к существенным вещам: наверное, принимал весьма активное участие в борьбе с фашистскими ордами и, возможно, подустал. Очевидно, он никоим образом не запятнал себя работой на предателей-капиталистов, бросивших польский народ на растерзание, однако же было немало и таких поляков, которых предстояло образумить. Еврину стоит еще раз попробовать поговорить с ним и стряхнуть с него равнодушие, это пойдет ему на пользу. На судне попадались и другие дружелюбные, открытые лица, в первую очередь оба офицера-француза, сказавших решительное «нет» фашистскому режиму Петена и боровшихся на стороне народа, а теперь наверняка направлявшихся по новому заданию. С ними Еврин ча-сто обменивался дружеской улыбкой, встретив на палубе, — жаль только, что те не говорили по-английски или по-русски. Специалист по лесоводству с Ньюфаундленда тоже был, судя по всему, человеком славным и из народа, и в его обществе Еврин чувствовал себя как дома, хотя и не мог расшифровать многих его замечаний. Вот с такими людьми он бы с удовольствием побеседовал — и знал, что никому из тех, кто на его довольно скромной должности служил где-то в мире капитализма, не выпадает та возможность отправиться изучать разные народы, какая выпала ему. Путем наблюдения за обстановкой в других посольствах в Лондоне и Москве Еврин обнаружил, что капиталистические страны в целом нуждались в местных сотрудниках для таких второстепенных задач, какие выполнял он; но СССР предоставлял товарищам возможность путешествовать и видеть капиталистический мир. Это лишь один пример того, думал Еврин, что социалистический строй открыт окружающему миру, а капиталистические страны страшатся знакомства с социалистической реальностью. Исход войны откроет им глаза, размышлял Еврин; производственная мощь и непобедимая сплоченность социалистического общества покажут им правду. Это — единственный путь к подлинному миру после бесчеловечной войны фашистских орд с советским обществом.

Еврин немало узнал за эти четыре года; единственное, о чем он сожалел, — о том, что жена казалась безнадежно ограниченной интересами домашнего хозяйства. Евдокия не была современной советской женщиной; в существе ее сохранилось много крестьянской нелюдимости, и можно было, не имея в виду ничего дурного, смело сказать, что в Москве, в Ленинграде и в Лондоне было в его бабеночке [28] что-то от настоящей бабы стародавних времен. Когда она в хлопчатобумажной ночной рубашке залезала на койку на борту этого иностранного судна, то с той же улыбкой и движениями могла бы с тем же успехом отправляться на полати в родной деревне. Теперь, во время путешествия, когда ей нечего было готовить, в каюте нельзя было убраться еще тщательней, а Катька сделалась сама себе хозяйкой, жена казалась еще более отсутствующей, чем обычно, и Лев Григорьевич сожалел об этом. Это ни в малейшей степени не затрагивало его глубокое уважение и его любовь к ней, которая лишь медленно выцветала, как краски доброго домотканого полотна; но он жалел, что она так спокойно проспит все это, и что она больше не ощущала той яркой радости, которую они пережили, впервые приехав в Москву. Все, что она чувствовала, она ввязывала в свой чулок, мягко и беззвучно скользило оно по серой шерсти в ее руках. Жаловаться на это, думал Лев Григорьевич, и тосковать по ярким побрякушкам юности — все равно что вести себя как ребенок в праздник, который не хочет полезных подарков; и в полутьме он улыбнулся своим мыслям и повернул голову, чтобы разглядеть ее седую, слегка поредевшую и тонкую косу, лежавшую на подушке в соседней койке.

Это случилось в большом парке, где все было как за городом, трава зеленая и высокая, не покрытая пылью, ласково касалась щиколоток, когда она повернула голову и лежала на спине, закрыв глаза и ощущая ее. Пока он не пришел, она долго ждала, так, что потяжелела от солнечного тепла и ей стало все равно, придет ли он на самом деле. И вот он был здесь, а ее больше волновали муравьи, ползающие по рукам, чем его присутствие. «Катька, — сказал он, — Катюшка, почему ты не можешь меня выслушать?» Именно об этом го-лосе она думала, пока была одна и думала о нем, но сказала: «Мне слишком мало лет, понимаешь, и к тому же очень долго ждать, пока кончится война». Ласточки, они летали над травой, выписывая такие рискованные и мягкие линии, какие оставляют только руки дирижера, и она сказала: «Уже известно, что мы уплываем на следующей неделе». Она с любопытством взглянула на него, чтобы увидеть, нет ли в его черных глазах ответа. Может быть, они потемнели или расширились; но он отвернулся. «В Москве, — сказала она, — мы больше не увидимся, потому что тебе, наверное, скоро на фронт». Она знала, что нет нужды говорить это, но если бы он только пришел раньше, если бы она не успела привыкнуть к траве и ласточкам, не успела бы так глубоко погрузиться в землю, лежа неподвижно и глядя на бесконечные летние облака: они выплывали из огромного ватного шара, где хранились спрессованными на горизонте, далеко за верхушками деревьев! По большой зеленой опушке парка ходили люди, сейчас там шли две женщины в светлых летних платьях, с маленькой девочкой, державшей их обеих за руки. Их длинные тени двигались по траве, такие узкие, измученные военными ночами, — почему они не подойдут, чтобы она поиграла с девочкой, подержала бы на коленях, подняла бы ее с болтающимися ногами высоко-высоко над собой, та крепко держалась бы за нее, маленькие ручки изучали бы ее лицо. Она села и посмотрела на девочку. Потом снова легла на спину: голова была такой тяжелой от лета, такой большой, как в детстве, когда у нее бывала температура. Колонна облаков словно танки, идущие по земле. «Почему ты не уходишь? — спросила она. — Ничего нет. Ничего не будет. Мы больше не увидимся». Пока она лежала неподвижно, ноги отяжелели, и ей хотелось стать взрослой, чтобы ноги стали стройными и женственными, не такими грубыми и девчачьими. Она пожалела, что сказала ему все это, когда он пришел, но не могла этого изменить, и поэтому ему нужно было уходить. Летние облака двигались над ней, как изодранные аэростаты. По ночам ей никогда не бывало страшно, только когда батареи зениток начинали сухо стучать в парке. Она закрыла глаза и лежала совсем тихо, слушая, как он встал, и заметив, как его тень легла на закрытые веки, а потом услышала, что он тихо уходит по траве и исчезает. Внезапно в ее сердце распахнулась прорубь одиночества, и оттуда хотела хлынуть черная вода, но она уперлась всем телом, прижав пятки и ладони к траве, и лежала неподвижно, не поворачивая голову и не глядя на него. Тень от облака наплыла на нее, прохладная. Далеко среди деревьев она увидела, как по траве скользит к ней солнечный свет, как будто медленно раскатывают золотой ковер, покрывая им черно-зеленую подложку. Когда мы снова приедем домой, думала она, будет белым-бело, наступит зима, та же самая война с другого конца, те же зенитки в московских парках, и прежде чем тень от облака успела ускользнуть от того места, где она лежала, она забыла, что нужно ждать солнечного тепла.

У-у, проклятая койка, — Банана Джо снова заворочался. Когда он лежал, вытянувшись на спине, она была ему коротка и провисала по центру, как гамак. Когда он ложился на бок, так, чтобы основной корпус покоился в яме, а живот — на горке, что само по себе было довольно ловко, становилось неудобно коленям, а плечо не влезало на северный склон. Кровать со всей очевидностью сформировалась человеком с брюшком, спавшим на животе. Тому она подходила, но обширное, пестовавшееся десятки лет ожирение требовало большего простора. Он спросил стюарда, нет ли другой кровати, но замена оказалась невозможна по причине войны. Don’t you know where is war on? — Yes I do and I still say it’s spinach and to hell with it [29] . Каюта номер 14 в другом коридоре пустовала: двухместная, с двумя кроватями. Сегодня он там побывал и полежал в них на пробу; одна была подходящей, уж точно лучше этой. С кроватью потребуется помощь. Провернуть это можно прямо перед обедом, когда стюард занят в кухне как допсила на чистке картошки, а корабельные офицеры показываются редко: задача состоит в том, чтобы найти какого-нибудь крепкого парня, не отягощенного излишней моралью, размышлял Иосиф Эзра. Молодой человек из Техаса подойдет, завтра все сделаем. Проблема была не в том, что выпираешь за края, как стейк c голубой тарелки в Мехико Сити, а что лежишь, как тортилья на лопате, чертовски униженный до какого-то теста. Хотя бывает и похуже. Жаль этих флотских, которым платят такие гроши, подумал он. Рейс длится от двух до трех недель на такой скорости и по этому маршруту, а денег хватает на пару кружек пива в день добро если на неделю. Выходит препаршиво, учитывая тот факт, что у них тут в кой-то веки имеется пристойный бар. Надо устроить сбор среди гражданских пассажиров, но не сейчас, а то все деньги закончатся раньше времени. С недельку подождать. Так, посмотрим: восемь двухместных кают, итого шестнадцать, плюс восемь отдельных, двадцать четыре, минус библиотека, минус пустая двухместная, минус доктор в шестнадцатой, минус тевтонская молодежь, минус русская девочка, выходит семнадцать, минус дамы, пятнадцать. Если четырнадцать сдадут по десять шиллингов, а я — как человек с кредитом на борту и средствами в Канаде — шестьдесят, итого выйдет десять фунтов примерно на двадцать человек, офицеры-то и без нас справятся; это по десять шиллингов на человека. Пятьдесят кружек: должны остановиться, пока прибудем на берег. Так и сделаем, решил он, и при мысли о таком количестве пива ясно осознал, что ему не помешает встать и пойти отлить. То обстоятельство, что в процессе ему предстояло на время покинуть койку, довершило дело. Посидев немного на краешке постели, глядя, как тень от его головы медленно проползла несколько раз из угла ковра в центр каймы и обратно, он принял решение сделать это не у себя, а сходить в коридор. Ковер снаружи холодил ноги, и, вернувшись, он достал из чемодана бутылку виски и стаканчик. Он никогда не пил прямо из бутылки: здесь, по его пониманию, и пролегала граница между разумным, здоровым употреблением спиртного и алкоголизмом.

Жили-были в большом городе Берне мальчик Герман и девочка Эльза с мамой и папой. Однажды мальчик Герман сказал девочка Эльзе: «Я сейчас ужасно устаю на работе и сыт этим всем по горло, так что давай куда-нибудь съездим». «А мы можем это себе позволить?» — спросила девочка Эльза. «Конечно, можем, надо же себя иногда баловать», — ответил мальчик Герман. «У меня есть четыре франка, а остальное стащим из маминого кошелечка, который лежит в сумочке на полке в коридоре». «Красота, — сказала послушная Эльза. — А куда мы поедем?» — «Поедем в Монте-Карло, чтобы я поиграл в карточки и булетку [30] », — сказал решительный Герман. «Ах, нет, — сказала девочка Эльза. — Там просто ужасный бедлам. Мне нужно туда, где я смогла бы познакомиться с интересными людьми, увидеть новые лица». «Вот в этот раз попрошу без этих историй, — сказал мальчик Герман. — Подумай о том, какое я занимаю положение». «Опять ты со своим положением, — сказала девочка Эльза. — Что-то пока оно не очень заметно. Тогда поедем к бабушке». «К этой вредной старухе», — сказал мальчик Герман. «Но у нее есть грядки с клубникой», — сказала Эльза, и тогда они поехали к бабушке. Сначала они шли пешком, потом сели в трамвай и проехали мимо фонтана, из которого била вода. «Сегодня почем?» — спросил мальчик Герман кондуктора. «Это зависит от того, как далеко изволите ехать», — ответил кондуктор, похожий на дядю советника фон Девлинграба, который написал в брюки, когда сидел на мамином стуле, на том, с зеленым шелком. «Без сдачи», — сказал мальчик Герман и протянул купюру, а потом они сидели и смотрели в окно, и смеялись, а потом пошли домой. Это было первое путешествие мальчика Германа и девочки Эльзы. Это было давно. Однажды мама сказала: «Через месяц мы поедем в Америку». «Вранье, потому что война и в Америку поэтому нельзя поехать», — сказал мудрый Герман. «Фу, как не стыдно говорить, что мама врет», — сказала воспитанная Эльза, которая знала, что у мамы в вазочке лежат шоколадки. И потом месяц прошел, и они поехали в Америку. Сначала на машине, а еще на самолете. Внутри он был как автобус, а потом они сразу стали в Англии. Там все разговаривали, но никто ничего не понимал. Все постоянно всё перестраивали, но успевали только всё снести. Один раз ночью мальчик Герман и девочка Эльза проснулись от грохота. В отеле жило много дядь в форме. Там была длинная лестница вниз на улицу, но сначала надо ехать в лифте. Мальчику Герману не понравилась капуста, и все на них посмотрели, и потом им пришлось есть в номере. Когда папа был в посольстве и делал заграничные дела, мама говорила по телефону, а потом уходила. Папа говорил, что просто дерьмо, что они никак не могут уехать, а мама отвечала, что особой спешки же нет. В Лондоне мальчику Герману исполнилось семь, но все было как обычно. Теперь он стал на три года старше девочки Эльзы, но через четыре месяца Эльзе исполнилось пять и тут он, понятное дело, снова стал старше только на два года. «Что ты будешь делать, когда вырастешь и приедешь в Америку?» — спросила девочка Эльза. «Я стану негром с черной писькой», — сказал мальчик Герман. «Ну, в этом ничего красивого нету», — сказала девочка Эльза. В кино они посмотрели, как повесили нескольких дядь, но это были немцы. Потом все полетели и постреляли, и тут открылась дверь и все выпрыгнули. Получилось как будто одуванчики в небе. Когда они вышли, шел дождь, и они спустились и поехали на лестницах, которые двигались сами. На лестницах были люди, и они стояли, когда ехали вверх, и шли, когда ехали вниз. Потом домой пришел папа и сказал, что они едут завтра. В тот день, когда они поехали, он сбрил усы и выглядел странно. Сам загорелый, а верхняя губа синяя. Сначала они поехали на поезде, и когда поезд приехал, там была тысяча миллионов человек, которые все хотели внутрь, но пока они доехали, почти никого не осталось. В поезде пахло как дома у бабушки, но не давали апельсинов. Потом они пошли на корабль и играли в поезд в коридорах. Там был толстый дяденька, который загораживал дорогу. Мальчик Герман и девочка Эльза спали в одной комнате, а мама и папа спали в комнате рядом. Вечером было светло и мама высунулась из двери и спросила: «Да чем вы тут заняты?» и тогда они испугались. Потом мама зашла и выключила свет, и заперла дверь, и мальчик Герман долго лежал и не спал, а потом встал и потрогал под простыней, но там у нее так ничего и не выросло. Так я и знал, подумал мальчик Герман. После обеда давали бутерброды и печенье к чаю, но маленькой Эльзе давали молоко, и они играли в дома-у-бабушки и уносили бутерброды в под-вал. Перед ужином мама сидела на палубе с одним дядей, а папа только спал. Каждый день корабль качался вверх-вниз. Один раз был туман.

Гогенлебен, Эрнст, р. 1901, дипломат, канд. юр. н. с 24 г., на дип. службе с 29 г., атташе в Лиме 33–35 гг., секретарь пос-ва в Софии 35–39 гг., сотр. МИД в Берне с 40 г. Сын Карла Г. (см.), в браке (1935) c Хильдой Марией Шмидц (р. 08); дети: Герман (р. 36), Эльза (р. 38). Публикации: «Родина и судьба» (стихи, 1925), «Личная реальность» (стихи в прозе, 1926), «Воскресный день в Перу» (эссе, 1936). § Из приходов прошлого года 1800 франков пошли на психоаналитика для Хильды, хотя Эрнсту он, собственно, пригодился бы больше. Прочие расходы: хозяйство 2600, квартира 2400, карманные для Эрнста 900, отпуск 2600, прислуга восемь месяцев 1000, налоги и страховки 2600, Хильда разное 3400. Приходы: жалование Эрнст 15 000, от отца 2800. Остаток 00:00 (должно стать лучше в Вашингтоне с доплатой за дороговизну места службы) § «Подъезжая к великим руинам в Куско или посещая музеи в Лиме, невозможно не поразиться грандиозности древней индейской традиции, сохраненной народом инков. Легенда гласит, что предки племени вышли из пещер в горе, носящей поэтическое название „Дом Окон“ в регионе с не менее поэтическим названием „Дом Рассвета“. Возглавляли их четыре брата, все носившие титул Айара. Вождем являлся старший брат по имени Манко, бывший жрецом племенного божества Солнца. Эмблемой божества был фетиш в форме птицы, который хранили спрятанным в корзину. Данный фетиш служил оракулом и управлял миграциями поклонявшихся ему» (цит. по: Эрнст Гогенлебен, «Воскресный день в Перу») § «Старейшие традиции народа носят мифологический характер. Считается, что предки племени произошли из определенных пещер в горе („Тампу Токко“, „Дом окон“), расположенной в области, известной под названием „Паккари Тампу“ („Дом Рассвета“), и им предводительствовали четверо братьев, все носившие титул Айара. Вождем являлся старший брат по имени Манко, который был верховным жрецом племенного божества, Солнца, знаком которого был фетиш в форме птицы, скрытый в корзине. Данный фетиш служил оракулом и управлял миграциями тех, кто ему поклонялся» (цит. по: Инки, «Британская Энциклопедия», Томас Этел Джойс).

Наша потерянная юность, думает Боровский; только в другом смысле. Ему не хватает тех немногих лет проживания действительности, после которых тело перекашивается и, зудя, вытягивается к зрелости; до того, как отложения солей начали окружать готовую структуру и мешать ей меняться. Тогда ты еще знал, где ты — на дороге удивления. Помнишь зимний вечер в Кракове, в метель, когда ты бродил по улицам, глядя на несимметричный узор горящих и темных окон на фасадах, твое внезапное, пронизывающее насквозь изумление от того, что там жили люди, что они существовали, что одним из них был ты, пусть и одиноким. Вспомни, это не было чувство единения: оно приходит медленно и не прерывается внезапно. Это было изумление от того, что было так, как было; от того, что это было. Оно заполнило его целиком и полностью, как заполняет жидкость один из сообщающихся сосудов, бывший совершенно пустым от одиночества. То, что наполнило его, было не единением, а действительностью, уверенностью в обстоятельстве, после того, как тебя пронзило осознание того, что ты не можешь осознать причину этого обстоятельства. Боровский вспомнил прочитанную однажды историю о человеке, севшем на поезд в Берлине, чтобы поехать в Париж, — он приезжает в Париж и осознает удивительность этого обстоятельства: того, что он не приехал в Мадрид или в Грюневальд. Когда он был молод, до того, как с ним произошло все это, он эту историю понимал. Теперь он снова понимал ее, но с безразличием, которое хотел с себя стряхнуть. Он думал о том, что случилось с его отцом, семье известно точное время: 8 февраля 1902 года, днем, в его кабинете, заполненном полками, заставленными книгами в два ряда: такая ренессансная толщина давала ему чувство полной безопасности; и в тот день он, ранее не знавший страха, внезапно увидел великую тьму, столь же всепоглощающую, сколь всепроникающ бывает свет обыкновенных озарений. Он прожил еще много лет и умер совершенно естественной смертью, от кровоизлияния в мозг, но после того случая ничего уже не оставалось для него таким, как прежде, и он так и не смог преодолеть свое недоверие к бытию, свое убеждение, что все внезапно может оказаться изъедено термитами, может рухнуть и развеяться прахом. Он интересовался естественными науками, и когда несколькими годами позже дискуссия о теории относительности стала известна за предела-ми круга немецких и русских физиков, он следил за ней с таким интересом, что она заполнила все его время после выхода на пенсию с должности профессора лингвистики. Мысль о том, что подлинная природа вселенной недоступна человеческому воображению, показалась ему полностью соответствующей охватившей его уверенности, и он погрузился в осознание четырехмерного континуума, сидя с закрытыми глазами за письменным столом и поддерживая лоб рукой; ему казалось, что он ощущает, как его комната, и его книги, и сам он сведены к составным частям, не имея никаких свойств и никаких осознаваемых связей между собой. Я так и не смог уйти от того, что он пережил, думал Боровский: надо уйти от этого, сознавая это, и построить на этом новую надежность. Недолго, несколько лет в юности, я был убежден в том, что этому чувству надежности никогда не удастся меня провести. Часто — может быть, не каждый день, но часто — меня охватывало убеждение, что почти ничто не является тем, чем кажется, хотя и всегда кажется одинаковым, и именно это было великим чудом, на котором человек мог выстроить надежность ни на чем: ich hab’ mein Sach auf Nichts gestellt [31] . Я понял, что случилось с моим отцом, и мне казалось, что я это преодолел. Я знал, что ничего не знал об основе своего существования. Я построил все ни на чем, и пока знал, что сделал так, держалось оно лучше многих других построек, виденных мною. Потом я забыл, что мне это нужно: это и значит стать старше. Потом произошло все то, что произошло со мной, и я видел, как люди действуют так, как будто тьма уже бесповоротно поглотила всех нас, и однажды я увидел слишком много этого — и всё, из усталости возникло оно, и со мной случилось то же самое, что однажды случилось с моим отцом, а теперь мне нужно обратно, в мою юность. Я знаю это, я понимаю это; поэтому мне нужно туда отправиться. Для меня путешествие на «Бараме» — это путешествие обратно. Я не стремлюсь к тому, что это придет и внезапно наполнит меня, как тогда: сосуд атрофировался. Я стремлюсь только к тому, чтобы представить это снова и воображать, что это внутри меня. Пока я лежу здесь и хочу, чтобы это вернулось, само это желание меня немного успокаивает, и влага медленно поднимается по моим пересохшим волокнам (я могу так сказать, потому что меня никто не слышит). Увидеть, как обычный человек утрачивает всякое желание действовать так, как велит ему совесть, в то время, как она говорит, — такая же разрушительная атака на действительность, как та, которую пережил мой отец; если забываешь свою юность, это уничтожает тебя. Однажды ты узнал, что мораль так же построена на пустоте, как твое ощущение действительности, и что встретить в повседневной жизни формы нравственного поведения, встретить некую степень учтивости является в той же степени чудом, как и то, что действительность каждый день одна и та же и ей можно верить. Ты знал это тогда, и поэтому должен был оказаться лучше подготовлен к встрече с Ничем, с которым встретился я. Поэтому тебе нужно вернуть свою юность: чтобы начать строить ни на чем.

Так Боровский лежал и думал у себя в каюте. Это не давало ему уснуть, а засыпать ему не хотелось. Ему не нравилось приближаться к тому, что и так было слишком осязаемо и реально для него, но ощущение было такое, как будто он занят делом, как будто сидит, всю ночь готовясь к экзамену, и важно перебрать достаточно фактов, чтобы они потихоньку начали складываться в узор, который он пока не мог по-настоящему разобрать; и узор, проступающий, лишь когда достаточное количество фактов выучено и забыто, необходим для получения диплома, в то время как знание отдельных фактов неважно. Требовалось понимание. Тогда можно выйти обратно в жизнь.