Шрифт:
КЛОД: Лишь через внутреннее очищение и обновление французский народ может объединится под одним символом.
АРМАН: Лишь через обновление в борьбе французские силы могут вновь собраться под общим символом.
КЛОД: Но лишь когда мы выиграем бой, может начаться всепроникающее обновление.
АРМАН: Лишь когда мы выиграем бой и сами отвоюем нашу страну, сила Франции вновь будет единой, очевидной всему миру.
КЛОД: Лишь тогда, когда Франция очистится, сила нации вновь может быть ею осознана.
АРМАН: Единение вокруг победителей!
КЛОД: Обновление и единение, единая Франция!
АРМАН: Единая Франция с генералом во главе!
ОБА: Да здравствует республика!
Что можно узнать о Кэтрин МакЛоклин, обследовав ее спящей? Щека ее лежит на подушке, а черная дуга брови широка и изогнута. Левая рука наполовину сомкнута и повернута к лицу, и во сне ракушка ее ладони совершенна более, чем все, что она могла бы изобразить сознательно. Рот полуоткрыт, без улыбки, совершенно без умысла, спокойный, как у младенца, которого покормили и перепеленали.
Тело ее покоится под мягким одеялом, словно амфора в песке, и волосы растекаются с затылка по подушке, как разлитое вино. Простыня сложена на одеяле: очевидно, Кэтрин спала очень тихо, потому что ни одним движением не нарушила ее ниспадающую белую ширину.
Ее дыхание медленно и спокойно, и если прислушаться одновременно к нему и к ровному, еще более медленному плеску волн у бортов судна, они сплетутся вместе в гармоничный узор мягких синусоид, поднимающихся и опускающихся на дне света и тьмы. Кэтрин спит аккуратно, и ее вещи распределены по каюте с пониманием имеющегося в распоряжении пространства. Спасательный жилет висит на спинке кровати, и там же висит маленький льняной ридикюль на молнии из нержавеющей стали, с петлей, которую можно надеть на запястье: в нем паспорт и деньги, удостоверение ассоциации журналистов, рекомендации из газеты, список людей, с которыми ей нужно попробовать завязать контакты, напечатанный на машинке и вложенный в маленькую записную книжку, фотография того, по кому она не скучала бы совсем, если бы он не погиб как один из немногих, значивших так много для столь многих [36] , и маленькая пачка печенья и кусок шоколадного пирога. В гардеробном углу, за занавеской, висит ее одежда, на легких складных алюминиевых вешалках, которые она купила в тот раз, когда собиралась на Балтику, но вмешалась война и ничего не вышло. У нее с собой не так много одежды, потому что теперь, в войну, у нее не так много одежды, можно купить в Америке, но та, что есть, сочетается по цвету и ее можно комбинировать, так что ее кажется больше, чем на самом деле. У нее с собой четыре пары обуви, стоящих за занавеской попарно натянутыми на легкую металлическую рамку. На комоде под зеркалом — ее туалетные принадлежности, блестящие баночки и бутылочки разного цвета и формы, все они стоят вдоль стены этикетками наружу. Там лежат и несколько книг, «Том Джонс», которого она взяла в библиотеке, только что вышедшее «Министерство страха» Грэма Грина, книга Брогана о США, «Америка в мировой торговле» Невинса из той же оксфордской серии тонких голубых книжек, напичканных фактами, «Отпуск палача» Дороти Сэйерс — единственная ее книга, которую Кэтрин еще не прочитала; и «На маяк» Вирджинии Вулф — единственная книга, которую она регулярно перечитывает. В трех маленьких ящиках комода лежат носовые платки, белье и пара шерстяных свитеров. Толстые шерстяные штаны, нужные ей на корабле, лежат отдельно, тонкие — отдельно. Синий халат наброшен на стул, так что ткань спадает двумя направленными вниз веерами: один с подлокотника и один с угла сиденья, на пол. Под ним стоят тапочки, и в этой группе предметов очевидна хорошо рассчитанная небрежность, которой хватило бы, чтобы заполнить на мгновение треть кадра или же чтобы заинтересовать средней руки художника. В каюте Кэтрин чувствуется слабый аромат мыла, крема, пудры и одеколона, но очень тонкий, так что если немного побыть в каюте и привыкнуть к нему, он исчезает и перебивается запахом «Барамы» — запахом старого грузового судна, смесью дыма от каменного угля, смазочного масла, горячих машин, очисток, бочек с патокой, копченого сала, гнилых бананов, джутовых мешков, затхлой воды, масляной краски, пыли протертых ковров, подгоревшего молока, сырых сапог, рвоты, мочи, дезинфекционных средств, сигар, соленого ветра и ржавчины — запахом, который за десятки лет смешан вибрацией машин до полной однородности и с тех пор годами остается неизменным, и благодаря своей способности впитывать незначительные собственные запахи пассажиров, абсорбируя из них что получится, но в то же время не меняясь ни на йоту, является воспоминанием о коротком пребывании путешественников на борту, которое для шеститысячетонного судна не многим более значимо, чем пребывание насекомого, попавшего на борт с грузом продуктов. Над поверхностью этой могучей смеси веет принадлежащий Кэтрин еле уловимый запах ухоженной женщины, и разница между этими двумя составляющими столь же велика, как между многотонными ударами машин, постоянно вибрирующими сквозь судно в различных вариациях одного и того же такта, и ее легким дыханием. Так Кэтрин проводит свои первые ночи на борту: погрузившись в нарядный, прохладный и рациональный покой, окруженная немногочисленными, тщательно выстиранными вещами, и медленное движение судна наполняет ее сны осознанием мимолетности и мягко несет ее через причудливые комнаты затопленного замка сна. Страх перед тем, что может произойти во время путешествия, время от времени мелькает в них, быстро прыская прочь, как стайка рыбок.
36
Отсылка к словам Уинстона Черчилля о воздушной битве за Британию в речи 1940 года: «Никогда еще в истории человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим». Эта фраза печаталась даже на плакатах Королевских ВВС — очевидно, Кэтрин хранит фотографию погибшего в начале войны летчика.
В каюте по соседству с Кэтрин размещается господин в серо-коричневом. Прямо сейчас он в серо-полосатом, в пижаме; но днем для остальных пассажиров он господин в серо-коричневом костюме, тихий, достаточно немногословный, достаточно дружелюбный — но недостаточно для того, что вызвать симпатию, внимательный немного рассеянно — никогда не задающий вопрос настолько оживленно, чтобы его интерес вызвал пояснение личного характера, никогда не общающийся на темы кроме погоды, температуры воздуха и вещей, на которые уже обратил внимание его собеседник; никогда не спускающийся в столовую первым и никогда не отправляющийся последним спать, никогда не бывающий в центре внимания и никогда не сидящий в углу, осененный темными, пробуждающими фантазию духами полного одиночества. Если бы кто-то прислушался, то заметил бы, что в его британском английском есть что-то необычное — такое, что могло бы говорить о многолетнем пребывании в Соединенных Штатах, Канаде или, возможно — хотя и маловероятно, — в Австралии; или что его американское произношение имело оттенок, указывающий на то, что он провел некоторое время в другой англоязычной стране, возможно в Канаде или Австралии, хотя и Англию тоже нельзя было исключить. Если бы кто-то заметил это, то наверное, решил бы, что этот обобщенный язык указывает на необыкновенно восприимчивую и подверженную влияниям натуру; но никто не прислушивался. Как его звали? Вспоминается, что у него была фамилия с какой-то определенной географической ассоциацией; но какой? Ничего особенно экзотического, ничего по-настоящему привычного; в любом случае, фамилия не слишком длинная. Он выглядел лет на сорок, но возможно и больше; точнее сказать трудно, хотя непохоже, что жизнь обошлась с ним несправедливо. Можно ли с уверенностью вспомнить, носил ли он усы? Если и носил, то небольшие, скорее русые. Зубы у него не очень ровные, скорее всего с пломбами, но не с золотыми. Волосы редковаты, но не настолько, чтобы ему приходилось зачесывать их через темя, чтобы скрыть лысину. Но у него был пробор, на сторону. Нос выглядел довольно обычно, глаза были серые, с переходом в карие или зеленые — в любом случае, не совсем голубые. Лоб выпуклый, но не особенно сильно, на нем нельзя было заметить следов озабоченности будущим и беспокойства о настоящем, которые отличают время от времени любое лицо. Щеки были скорее впалыми, а подбородок скорее невыраженный, с довольно нечеткими очертаниями под ним. Лицо его выглядело, как фото в паспорте: лицо как у Гитлера — но без его челки, усов и взгляда из сумасшедшего дома; как у Шекспира — но без его бородки и усов, зато с бoльшим количеством волос на темени. Самым примечательным его атрибутом являлся серо-коричневый костюм. Он жил в каюте номер 13 и, как и прочие пассажиры, направлялся в Новый Свет. Он питался три раза в день и пил чай между ланчем и обедом. По вечерам он играл в карты и иногда пил виски с содовой. Его перевозили через Атлантику со скоростью девять узлов, к серо-коричневому костюму он носил черные ботинки. Он никогда не страдал морской болезнью и спал в среднем восемь часов за ночь. Иногда он играл в шаффлборд на палубе и время от времени появлялся в баре. Он не брал книг в библиотеке. Он никогда не выражался при дамах и никогда не плевал на пол. Если он и курил, то, очевидно, немного, потому что никто не обратил на это особенного внимания. Он держался в помещении, когда шел дождь, и выходил на солнце, когда погода была хорошей. Он был на борту и мог прибыть на место вместе со всеми, а если бы с ними что-то произошло, то произошло бы и с ним, и он не забыл бы впопыхах спасательного жилета, и греб бы на совесть, но неловко, потому что привычны ему лишь поездки на автобусах, трамваях и в метро, где можно сидеть и читать газеты и рассеянно следить за тем, что происходит вокруг, время от времени ощупывая коричневый галстук и удостоверяясь, что брюки аккуратно застегнуты. Роста он был среднего и хорошо помещался в койку, а еще он просыпался по ночам и лежал, слушая буханье машин и шум волн. Потом он засыпал вновь, и в его каюте было всегда тихо; и когда стюард утром приходил будить его, он всегда лежал в сером свете уже проснувшись и считал сучки на досках потолка, и был готов к подъему.
Тут стоят две пустые кровати и хранится некоторое количество разного хлама: ведра, швабры и метлы, которые ставят сюда стюарды, покончив с утренней уборкой салона; нечто среднее между ящиком и чемоданом, покрашенное в серый цвет и обитое железом: двум французским офицерам разрешили поставить это здесь, и они очень переживают, каждый день приходя его проведать; длинный, отлично отделанный ящик с охотничьей винтовкой, принадлежащий доктору; тот всегда возит его с собой, ящик напоминает ему о временах, когда он был известным охотником на крупную дичь и собрал коллекцию, составляющую теперь маленький отдел в Британском музее и навеки снабженную маленькими латунными табличками с надписью «КЕНИЙСКАЯ КОЛЛЕКЦИЯ дар д-ра Ч. Хэлвича»; один из обитых чинцем стульев из салона, разломанный во второй день путешествия, когда за ним забаррикадировался следопыт Герман и был в конце концов побежден племенем диких индейцев из Техаса; и стопка сложенных одеял, лежащая на одной из незадействованных кроватей. Те, кому согласно списку пассажиров предстояло получить каюту в свое распоряжение, заполнив ее своими немногочисленными пожитками, не смогли явиться к отплытию. Это были пожилые супруги, земляки Боровского, и с ними, судя по всему, случай разделался методично и расчетливо, долгое время щадя и нанеся удар в последнюю минуту. До того, как немецкая раса господ заняла ту часть Польши, которую считала своей, семья Гольдманов вела довольно обычную инженерскую жизнь в Варшаве — за тем лишь исключением, что интерес супруга к искусству несколько превосходил объем беседы с соседкой по столу между переменами блюд и нашел отражение в картинах, оживлявших скуку полученной в наследство солидной меблировки. После завершения немцами первичной сортировки Гольдманам пришлось переехать в гетто; дело было в его наполовину еврейском происхождении, и на четверть — ее; а также в фамилии. С этого часа случай делал все, чтобы компенсировать им внешнее унижение. Он сопровождал их во время работы в подпольной организации, так что в роли контактных лиц между подпольным государством и одной из обеих подпольных организаций в гетто они привыкли входить и выходить через стену с той же легкостью, с которой Данте, сопровождаемый Беатриче, попал из чистилища в ад. Они привыкли видеть все и все же сохранять внешнее самообладание, чтобы не выдать своей деятельности, и единственным зрелищем, которого они выдержать не смогли, оказалась бодрость спортплощадок и здорового товарищества, отличавшая поведение немцев, забредавших в гетто, чтобы поупражняться в меткости. Молодые люди, упитанные и тренированные, двигались с уверенностью и комфортом, присущими полному физическому здоровью, и контраст этой радости с их занятиями и родом этих занятий был ужаснее, что все, что предвидели и непрямо предсказали в своих видениях художники, которых Гольдман собирал и в которых разбирался. Но удача сопуствовала Гольдманам и в такие моменты, и сопутствовала им и дальше, когда они прозанимались своим делом слишком долго и оказались вынуждены покинуть страну. Они не сразу решили, податься ли в русскую Польшу, куда было легко добраться и где им, вероятно, сохранили бы жизнь, но послали бы в лагерь далеко на восток и наверняка разлучили бы; или же добираться через Балканы в Северную Африку с помощью антифашистских организаций, действовавших вдоль всего маршрута. Они выбрали второй вариант поздним вечером, когда для выбора оставалось уже очень немного времени; они не хотели рисковать своим браком и рассчитывали в конце концов добраться до Англии, откуда было больше шансов вернуться после войны в свободную Польшу. Удача сопровождала их, по-прежнему благосклонная, как тогда, когда они проходили в гетто сквозь стены. Теперь они переходили через границы и ночевали в лесах, а несколько раз спали в крестьянских лачугах, у людей проверенных и надежных, членов большой разрозненной подпольной организации без названия, которая могла бы называться «Союз подкопа под деятельность Гитлера в Европе, или Панцивилизационные Термиты»; несколько недель они прожили в роскошном отеле в Будапеште — более роскошном, чем любой из тех, в которых им доводилось жить раньше, — и тихо передвигались среди самых разных людей: таких, которых им, бывало, приходилось уничтожать, и других, таких же, как они сами, во имя человечества уничтожавших первых, когда это получалось делать без непреодолимых рисков, — и третьих, пока не определившихся, которым с высокой степенью вероятности придется выбрать сторону до того, как все закончится. Ночь перед тем, как покинуть Варшаву, Гольдманы провели на кухне, в подвальной квартире маленького домика на границе гетто, где жили и часто принимали других членов подпольной армии. Окно было закрыто картонками, и они зажгли только жировую лампу; тем вечером Лена Гольдман испекла кое-что, отправившееся с ними в путешествие в Северную Африку, — грубую буханку из смеси ржаной и кукурузной муки, в которую они запекли украшения, унаследованные Леной от матери и стоившие в общей сложности примерно 75 тысяч злотых, хотя Гольдманы и не рассчитывали получить столько, когда украшения придется продавать, — если их удастся сохранить до того момента, когда понадобятся деньги. Заодно Лена Гольдман испекла еще пару буханок, они могли пригодиться по дороге. Потом они надели самую простую одежду, запихали буханки и немного белья в пару узлов, погасили свет и вышли в ворота. Прямо напротив их жилища, среди горы обломков, бывших раньше домом, стояла Божья Матерь, и по ночам лунный свет освещал ее серебром, но теперь было темно, а контуры руин неразличимы. Они не стали запирать дом, чтобы соседям было проще прийти и взять, что понадобится, когда они заметят, что семья исчезла. Выйдя на улицу, они негромко разговаривали о том, насколько сейчас, когда они решили податься на юг, все будет проще: просто пройти через город, а не перебираться по какому-нибудь мосту через Вислу. Хлеб с запеченным в нем содержимым одновременно и радовал, и беспокоил их. Несмотря на все, через что им пришлось пройти, простота хлеба и его невероятная начинка сохраняли для них ту атмосферу сказки, которая помогала им многое преодолеть; но одновременно они переживали, что он может заплесневеть и нужно поддерживать хлеб в сколько-нибудь съедобном виде на случай, если их остановят и обыщут. Вначале они осторожно протирали его куском полотна, но дальше так продолжаться не могло, потому что корка отвалилась, и они шутили, что если бы они это продумали, то покрыли бы его лаком перед тем, как покинуть Варшаву, если бы у них было время дать лаку высохнуть.
Когда они перешли границу к северу от Подолинца [37] , то нашли в деревне семью, выглядевшую достаточно надежно, и у них в печке Лена Гольдман испекла новую буханку, и с ней они оказались в Будапеште. Потом все шло относительно легко, кроме бомбежки старой грузовой посудины (принадлежавшей некогда норвежскому пароходству, перешедшей потом грекам и в конце концов, в пору нехватки судов у союзников, купленной через посредников за английский счет), на которой они перебрались из Константы в Пор-Лиоте [38] . Оттуда они приехали в Лондон с украшениями в большом портмоне. Был май сорок третьего, довольно спокойно, воздушных налетов немного, а когда они случались, то были уже не в новинку. Единственное, что из увиденного взволновало их, — разбомбленное почтовое отделение. Оно было в паре кварталов от их boardinghouse [39] , и накануне они побывали там и купили марки для письма, которое отправили Евгению Гольдману по адресу: 3310, Эдсон Стрит, Бронкс, Нью-Йорк, чтобы сообщить ему, что все-таки устали ждать в Англии, когда наконец смогут вернуться в Польшу, и получили два места на корабле, который рано или поздно доплывает до Америки, и что они будут на месте в июле. Утром, когда они шли мимо почты, оказалась, что она сметена авиабомбой; это было то единственное попадание, которое они слышали ночью, так близко. Сколько людей погибло, в газете не написали, но как рассказала им бакалейщица на углу — может, немного нехотя, потому что они были иностранцы и говорили на ломаном английском, — человек семнадцать, и маленькая светловолосая служащая — очевидно, та же, что накануне так приветливо помогала им, — тоже была среди погибших. Впереди еще немало, сказали супруги Гольдман друг другу в тот день; в том, кто победит в войне, сомнений нет, но впереди еще немало. Они снова и снова возвращались к этому в течение дня и обсуждали, не остаться ли в Англии, записавшись в гражданскую оборону, хотя уже узнали, что не будут там сколько-нибудь полезными, и собирались, приехав в Америку, устроиться работать на авиазавод. Они так радовались своим билетам в Америку и думали, как им там наверняка будет хорошо, потому что поначалу, когда будет нужно, о них смогут позаботиться родственники; но весь день был омрачен тем, что случилось с почтовым отделением. Тем вечером случился еще один небольшой налет, один или два самолета, точно было не разобрать. Они задернули занавески и стояли в темной комнате и смотрели на крыши домов далеко в Хэмпстед-Хит, где сухо стучали молотки зениток, в том сложном ритме, в каком грохочут большие станки, и вспышки орудий освещали кроны деревьев, на фоне крыш выглядевшие необычно. И вот тогда, пока они стояли и слушали артиллерийские залпы, они и услышали самолет, довольно близко, и потом мгновенье слышали хорошо знакомый звук падающей бомбы, и их путешествие подошло к концу, и они не успели понять, что случилось, вечером накануне того дня, когда они должны были сесть на поезд в Кардифф и подняться на борт.
37
Город в современной Словакии.
38
Ныне город Кенитра в Марокко.
39
Пансиона (англ.).
По этой причине в каюте номер 14 имелось место для самых разных вещей: помывочно-уборочных, большого ящика французских моряков, футляра с винтовкой доктора, ломаного стула и горы одеял. Единственными пассажирами, имевшими обыкновение сюда приходить, были двое французов, у них был запасной ключ от каюты, и они заглядывали проведать ящик, за который так боялись. Иногда они ненадолго оставались здесь, и после того, как Арман протирал пыль с замка на ящике носовым платком, они садились и разговаривали. Обычно они не чувствовали себя на борту как дома — отделенные от большинства прочих барьером, создаваемым их недостаточными знаниями английского; они не чувствовали себя по-настоящему спокойно даже в собственной каюте, которая никогда не запиралась. Но здесь, за запертыми дверями, им, окруженным своим языком и своими документами, это удавалось; так же, как в те ночи, когда наступала их очередь дежурить, и никто не ходил через полутемный салон, и они сидели и тихонько беседовали на знакомые им обоим темы, слушая, как вода плещется у боков судна и от носа корабля, шумя, медленными, широкими ритмичными движениями расходится в море волна.
Для обоих пассажиров в этой каюте, лесника Томаса Леклерка с Ньюфаундленда и нефтяника Юниуса М. Смита из Техаса, возможность не добраться до пункта назначения или же добраться до него менее удобным способом, чем планировалось, на весельной шлюпке или на плоту, чтобы в конце концов быть подобранными другим судном и высаженными в порту, не предусмотренном в расписаниях, разработанных в Ministry of War Transport, — нечто, изредка занимающее их фантазию, но не преследует их столь же упорно, как большинство других гражданских пассажиров. Профессия дамы в черном, например, каждое утро заставляет ее видеть в зеркале, как опасность ухмыляется из-за плеча, и для нее опасность, хотя они и общаются столь интимно, никогда не друг, не земляк и никогда не пощадит. Жан Барель, который так молод, что смерть относится к ближайшим его поверенным, и который порой специально удерживает ее по соседству, так, чтобы ее тяжелое дыхание ощущалось в стихах, которые Жан собирается опубликовать в маленьком американском литературном журнале, иногда доходит от мысли о подводных лодках до того, что воображает посмертно изданное «Избранное», и для него оно очень осязаемо, очень талантливо и напечатано на толстой бумаге ручной работы. Его сосед по каюте Бриджли глушит все мыслями о том, как спасет кого-то в воде, и в своих вечерних фантазиях он перебрал все имеющиеся на борту возможности, но пока не нашел кого-то, кто предположительно смог бы вознаградить его подвиг удовлетворительным способом. Еврин и его жена не любят моря и не хотят попасть в воду. У их дочери дома в России есть друзья, едва старше нее самой, которых скормила своим жерновам война, и некоторые уже вышли из них, готовые к закапыванию в землю, а другие еще недостаточно обработаны, так что их нужно прокрутить еще раз, и для Катьки, у которой в Англии не появилось близких друзей, за исключением немногочисленных советских подростков, с которыми она познакомилась в школе при посольстве в Лондоне, судьба друзей ее детства настолько близка, что она ждет чего-то подобного и для себя: время от времени ее пронзает предчувствие, что торпеда, предназначенная ей, уже выпущена; точно так же она чувствовала себя во время блица в Лондоне, хотя по-настоящему реально это бывает только несколько часов, а в остальное время реальны другие вещи. Мистер Эзра иногда думает о том, как все было бы, если бы что-то произошло, и для него утомительное слезание в спасательную шлюпку — самая живая сцена всего представления, он весит немногим больше двух сотен фунтов, и обращаясь к своему опыту с лодками небольшого размера, понимает, что для толстого человека будет просто катастрофой спускаться в судно, болтающееся за релингом, особенно при ветре. Так обстоит дело почти со всеми: все молча беспокоятся, что плавание оборвется таким образом, хотя в некоторых случаях беспокойство — это касается обоих французских офицеров — скорее ближе к чувству, что неявка к месту назначения представляла бы собой нечто вроде нарушения субординации, предосудительное и недисциплинированное. Одним из исключений является Боровский, бывший солдат польской подпольной армии. Он видел довольно много людей, умерших способом относительно естественным, когда вооруженные люди пытаются превзойти друг друга в скорости и ловкости, но это не повлияло — по крайней мере, по его мнению — на его отношение к смерти. Но повлияло то, что он увидел множество забитых ногами, затоптанных насмерть, расстрелянных ради развлечения, отравленных газом, замученных в железнодорожных вагонах с негашеной известью на полу — в большинстве случаев немцами, а иногда венграми или эстонцами и литовцами на службе у немцев. Это пробудило в нем ненависть ко всему немецкому, на ослабление которой ему понадобится несколько лет (так, чтобы он не начинал, вступив в контакт с любым проявлением немецкой культуры прежних лет, маниакально искать тон или трещину, по которой можно было бы учуять то звериное, что ждало впереди), но прежде всего это привело к тому, что он ощущает себя лишь незначительно заинтересованным в своей собственной жизни и довольно равнодушен к ее сохранению, как бывает с заблудившимися, основательно уставшими и замерзшими путешественниками.