— Тридцать семь тысяч четыреста два на сегодняшнее утро, — поправляет Аурея.

— Всё равно. Это почти тысяча человек на этаж. А запрограммированная оптимальная плотность для Чикаго — всего тридцать две тысячи. Значит, очередь на отдельную квартиру в вашем городе уже приближается к целому поколению. Общежития битком набиты, люди умирают недостаточно быстро, чтобы освобождать место для новых семей, — поэтому Чикаго и сплавляет часть своих лучших жителей в Эдинбург, Бостон и… ну, в Шанхай. Как только откроется новое здание…

Аурея говорит стальным голосом:

— Сколько из 116 туда отправят?

— По теории — по пять тысяч из каждой монады при нынешних уровнях, — отвечает Сигмунд. — Немного подкорректируют с учётом различий в населённости зданий, но считай — пять тысяч. При этом в 116 найдётся около тысячи добровольцев…

— Добровольцев? — ахает Аурея. Ей немыслимо представить, что кто-то сам захочет покинуть родную монаду.

Сигмунд улыбается.

— Пожилые, милая. Лет двадцати-тридцати. Соскучившиеся, может, застрявшие в карьере, уставшие от соседей — кто знает? Звучит непристойно, да. Но тысяча добровольцев будет. Значит, ещё около четырёх тысяч придётся выбирать по жребию.

— Я же говорил тебе об этом утром, — замечает Мемнон.

— Эти четыре тысячи будут брать наугад по всей монаде? — спрашивает Аурея.

Сигмунд говорит мягко:

— Наугад, да. Из общежитий новобрачных. Из бездетных.

Наконец-то. Правда открыта.

— Почему именно нас? — вопит Аурея.

— Самый добрый и самый благословенный способ, — отвечает Сигмунд. — Нельзя вырывать маленьких детей из их монадной среды. У пар из общежитий нет той же привязанности к общине, что у нас… что у других… что… — Он запинается, словно впервые осознаёт: речь идёт не о гипотетических людях, а об Аурее и её собственной беде. Аурея начинает рыдать. Он говорит: — Милая, прости. Такова система, и система хорошая. Идеальная, в сущности.

— Мемнон, нас вышлют!

Сигмунд пытается её успокоить. У них с Мемноном, настаивает он, лишь ничтожный шанс быть выбранными. В этой монаде тысячи и тысячи людей подходят для перевода. И переменных факторов так много… — но её не утешить. Не стесняясь, она дает волю бурным эмоциям, которые как гейзеры вырываются в комнату, но потом испытывает стыд. Она понимает, что испортила вечер всем. Но Сигмунд и Мэймлон относятся к этому мягко, а Мемнон не упрекает её, когда торопливо уводит вниз через лифт, на пятьдесят два этажа ниже — домой, в Чикаго.

В ту ночь, хотя она жаждет его всей силой, Аурея отворачивается, когда Мемнон тянется к ней. Долго лежит без сна, слушая всхлипы и счастливые стоны пар, распростёртых на спальных платформах вокруг, и наконец засыпает. Аурее снится, будто она рождается. Она внизу, в энергостанции городской монады 116, в четырёхстах метрах под землёй, и её запечатывают в капсулу подъёмной шахты. Здание гудит. Она рядом с теплоотводом, с установкой переработки мочи, с прессами для отходов и со всей остальной служебной начинкой, которая поддерживает жизнь структуры, — со всеми этими тёмными, скрытыми секторами монады, которые ей когда-то показывали в школьной экскурсии. Теперь шахта несёт её вверх, вверх через Рейкьявик, где живут ремонтники, вверх через буйную Прагу, где у каждого по десять детей, вверх через Рим, Бостон, Эдинбург, Чикаго, Шанхай, даже через Луисвилл, где администраторы обитают в немыслимой роскоши, и вот она уже на самой вершине здания, на посадочной площадке, куда прилетают скоростные челноки из далёких башен, в площадке открывается люк, и Аурею выбрасывает наружу. Она взмывает в небо, надёжно укрытая в своей уютной капсуле, пока холодные ветры верхних слоёв атмосферы бьют по ней. Она в шести километрах над землёй и впервые смотрит вниз на весь монадный мир. Так вот оно как, думает она. Сколько зданий. И всё же сколько открытого пространства!

Она плывёт над созвездием башен. Ранняя весна, и Чипиттс зеленеет. Внизу — сужающиеся кверху сооружения, в которых живут более сорока миллионов людей этого городского скопления. Её поражает аккуратность созвездия, геометрическая расстановка зданий, образующих ряд шестиугольников внутри большей территории. Зелёные площади разделяют башни. Никто никогда не посещает эти территории, но их ухоженные газоны — отрада для глаз из окон монады, а с такой высоты они кажутся дивно гладкими, словно нарисованными на земле. У низших классов на нижних этажах лучший вид на сады и бассейны — своего рода компенсация. С высоты Аурея не рассчитывает разглядеть детали этой зелёной поверхности, но спящий разум вдруг дарит ей необычайную остроту зрения, и она различает мелкие золотистые головки цветов; она чует терпкий цветочный аромат.

Голова кружится, пока она жадно впитывает сложность Чипиттса. Сколько городов — по двадцать пять в городской монаде? Тысяча двести пятьдесят. Сколько деревень — по семь-восемь в городе? Больше десяти тысяч. Сколько семей? Сколько ночных блудников сейчас бродят, сейчас запрыгивают в свободные постели? Сколько рождений в день? Сколько смертей? Сколько радостей? Сколько горестей?

Она без усилий поднимается на высоту десяти километров. Ей хочется увидеть сельскохозяйственные коммуны, что лежат за пределами городского созвездия.

И вот она видит их — простирающиеся до горизонта ровные плоские полосы зелени, окаймлённые коричневым. Семь восьмых площади континента, ей без конца твердили, отведено под производство пищи. Или девять десятых? Пять восьмых? Двенадцать тринадцатых? Хлопотливые маленькие мужчины и женщины следят за машинами, которые возделывают плодородные поля. Аурея слышала рассказы о страшных обрядах земледельцев, о диких и первобытных обычаях тех, кому приходится жить вне цивилизованного городского мира. Может, всё это фантазии; никто из её знакомых никогда не бывал в коммунах. Никто из её знакомых никогда не ступал за пределы городской монады 116. Курьерские капсулы бесконечно и без присмотра катятся к монадам, неся продукцию по подземным туннелям. Еда — внутрь; машины и прочие изделия — наружу. Сбалансированная экономика. Аурею подхватывает восторг. Как чудесно, что на одной маленькой планете могут гармонично жить семьдесят пять миллиардов человек! Господи, благослови, думает она. Целая комната для каждой семьи. Осмысленная и обогащающая городская жизнь. Друзья, любовники, супруги, дети.