Встряхнин немного опьяняет, вызывает лёгкие галлюцинации; он обостряет зрение и подавляет внутреннее беспокойство. Его получают в некоторых мускусных болотах в низинах Венеры; порция, предложенная Сигмундом, содержит миллиарды инопланетных микроорганизмов, которые продолжают брожение и деление даже в процессе переваривания и усвоения. Аурея чувствует, как они распространяются по её телу, завладевая лёгкими, яичниками, печенью. От них её губы становятся скользкими. Они освобождают её от печалей.

Но кайф одновременно оказывается и спадом: пережив первые, наполненные видениями мгновения, она выходит из них умиротворённой и покорной. Ложное счастье овладевает ею, пока последние завитки цвета скользят за её веками и исчезают.

После ритуала питья они разговаривают. Сигмунд и Мемнон обсуждают мировые события: новые монады, сельскохозяйственную статистику, слухи о распространяющейся зоне дезурбанизированной жизни за пределами коммун и тому подобное. Мэймлон показывает Аурее ребёнка. Девочка лежит в детской нише, пускает слюни, булькает, тихонько агукает.

Аурея говорит:

— Наверное, какое облегчение — больше не носить её в себе!

— Да, приятно снова видеть свои ноги, — говорит Мэймлон.

— А тяжело ли быть беременной?

— Есть свои неудобства.

— Растяжение? Как можно так раздуться и выносить это? Кожа вот-вот лопнет. — Аурея вздрагивает. — И всё внутри тела смещается, перетасовывается. Почки упираются в лёгкие — вот как я себе это представляю. Прости. Наверно, преувеличиваю. Я ведь на самом деле не знаю.

— Не так уж плохо, — отвечает Мэймлон. — Хотя, конечно, странно и немного тягостно. Но есть и светлые стороны. Сам момент родов…

— Это очень больно? — спрашивает Аурея. — Я представляю, что да. Что-то такое большое, рвущееся сквозь тело, выскакивающее прямо из…

— Восхитительно, блаженно. Вся нервная система просыпается. Ребёнок, выходящий наружу, — это как мужчина, входящий внутрь, только в двадцать раз слаще. Этого не описать. Нужно пережить самой.

— Хоть бы и мне, — говорит Аурея, уныло, ловя последние крупицы своего кайфа. Она просовывает руку в детскую нишу, чтобы коснуться ребёнка Мэймлон. Быстрый ионный импульс очищает кожу, прежде чем пальцы коснутся пухлой щёчки маленькой Персефоны. Аурея говорит:

— Господи, благослови, я ведь хочу исполнить свой долг! Врачи говорят — с нами обоими всё в порядке. Но…

— Нужно терпение, милая. — Мэймлон слегка обнимает Аурею. — Благослови господь, и твой час придёт.

Аурея сомневается. Вот уже двадцать месяцев она разглядывает свой плоский живот, ожидая, когда он начнёт округляться. Благословенно творить жизнь — она знает. Если бы все были такими же бесплодными, как она, кто бы заполнял монады? Её вдруг охватывает ужасное видение: колоссальные башни почти пусты, целые города запечатаны, энергия гаснет, стены трескаются, и лишь несколько сморщенных старух плетутся по коридорам, когда-то кишащим счастливыми толпами.

Одна навязчивая мысль рождает другую, и она оборачивается к Сигмунду, врываясь в разговор мужчин:

— Сигмунд, правда, что скоро откроют Монаду 158?

— Так говорят, да.

— А какова она будет?

— Очень похожа на 116, полагаю. Тысяча этажей, обычные службы. Сначала, наверно, семьдесят семей на этаж, всего около четверти миллиона, но до нормы её быстро доведут.

Аурея сжимает ладони.

— Сколько человек отправят туда отсюда, Сигмунд?

— Право, не знаю.

— Но кого-то ведь отправят?

Мемнон мягко замечает:

— Аурея, давай поговорим о чём-нибудь приятном.

— Кого-то всё-таки отправят отсюда, — упорствует она. — Ну же, Сигмунд. Ты же постоянно в Луисвилле, среди начальства. Сколько?

Сигмунд смеётся.

— Ты слишком преувеличиваешь моё значение здесь, Аурея. Никто мне ни слова не сказал о том, как будут заселять Монаду 158.

— Но теорию-то ты знаешь. Можешь же прикинуть.

— Ну, да. — Сигмунд совершенно спокоен; тема для него чисто отвлечённая. Он, кажется, не замечает источника волнения Ауреи. — Естественно, если мы исполняем долг перед Богом, творя жизнь, нам нужно и заботиться о том, чтобы всем было где жить, — говорит он. Рука привычным жестом поправляет непослушный локон. Глаза светятся; Сигмунд обожает читать лекции. — Поэтому мы продолжаем строить городские монады, и, разумеется, всякий раз, когда к созвездию Чипиттс прибавляется новая, её приходится заселять из других зданий Чипиттса. Это разумно с генетической точки зрения. Хотя каждая монада достаточно велика, чтобы обеспечить нормальное смешение генов, наша склонность делиться внутри здания на города и сёла приводит к значительному инбридингу, а это, говорят, вредно для вида в долгосрочной перспективе. Но если взять по пять тысяч человек из каждой из пятидесяти монад, скажем, и бросить их вместе в новую — получится объединённый генофонд из двухсот пятидесяти тысяч особей, которого раньше не было. Впрочем, главная и самая неотложная причина строительства новых зданий — снятие демографического давления.

— Без грязных намёков, Сигмунд, — предупреждает Мемнон.

Сигмунд ухмыляется.

— Нет, я серьёзно. Конечно, есть культурный императив: плодись и множись, плодись и множись. Это естественно после мук домонадных времён, когда все ломали голову, куда девать всех этих людей. Но даже в мире городских монад нужно планировать упорядоченно. Превышение рождений над смертями довольно стабильно. Каждая монада рассчитана на восемьсот тысяч человек при комфортном размещении, с возможностью втиснуть ещё тысяч сто — но это предел. Сейчас, как известно, каждая монада Чипиттса старше двадцати лет уже превышает максимум минимум на десять тысяч, а некоторые подбираются вплотную. В 116 пока не слишком плохо, но вы сами знаете, что есть горячие точки. В Чикаго, например, тридцать восемь тысяч…