— Есть ещё один момент, который ты должен знать, — начала Анна, и её взгляд на мгновение скрестился с взглядом Нины.

Чоксо замер. В воздухе повисло напряжение, а взгляды девушек, обращённые к нему, нравились ему всё меньше. Что-то в их выражениях подсказывало: впереди — не самые приятные известия.

— Видишь ли… — Анна запнулась, прикусила губу, и в её глазах мелькнула виноватая тень. — Мужчинам, кроме тех, кто принадлежит роду Повелителя, вход в гарем строго запрещён. Поэтому…

Она снова замолчала, опустив взгляд. Чоксо нахмурил брови, пытаясь уловить суть. К чему она ведёт?

— Тебе надо стать евнухом, — резко, без предисловий, выпалила Нина.

Чоксо вздрогнул. Глаза его широко раскрылись, в них вспыхнул неподдельный ужас. Стать недомужчиной? Лишиться самого сокровенного? Мысль была настолько чудовищной, что на миг ему показалось — он ослышался.

Нина вдруг звонко рассмеялась. Звук её смеха разлетелся по комнате, словно хрустальные осколки. Анна бросила на наложницу укоризненный взгляд.

— Прости, — вытирая выступившие от смеха слёзы, проговорила Нина. — Не смогла удержаться. Но его реакция стоила того!

Чоксо всё ещё стоял, застыв, не зная, верить ли своим ушам.

— Не волнуйся, операцию тебе делать не будут, — поспешила успокоить его Анна, голос её звучал мягко, но твёрдо. — Нина сможет сделать так, чтобы после проверки тебя объявили евнухом. Ты станешь им… только на словах. Для всех.

Вакхалиец глубоко выдохнул, плечи его расслабились. Напряжение, сковывавшее его, медленно отступило. Он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую пелену.

А Нина снова рассмеялась — легко, беззаботно, будто только что разыграла самую удачную шутку в своей жизни.

***

С той самой ночи началось полное, изнуряющее обучение Одаша. Анна сумела с математической точностью распределить время: половину ночи — наукам, вторую — физическим упражнениям. Каждое мгновение было расписано, каждое действие продумано.

Первое занятие по стрельбе из лука Анна запомнила особенно ярко.

Чоксо, внимательно осмотрев Одаша с ног до головы, спросил:

— Сын вождя уметь держать лук в руках?

— Почему сын вождя? Я не…

— Лучше не спрашивайте, — покачала головой Нина, и на губах её мелькнула усмешка.

Она настояла на том, чтобы присутствовать при занятиях. Анна подумала: ей просто скучно. Но Нина держалась с таким видом, будто от её наблюдения зависела судьба всего предприятия.

Девушки сидели на тюках сена у старого сарая. По предложению Чоксо тренировки проходили за дальними сараями конюшен — заброшенными, забытыми, куда давно никто не заглядывал. Даже стража избегала этих мест. Вакхалиец знал: здесь они в безопасности.

— Шаите! — в который раз выругался Чоксо, резко развернувшись к Анне. Перейдя на ирилльский, он произнёс: — Белая женщина уверена, что сыну вождя это нужно? Он хуже ребёнка!

Анна вздохнула. Родной язык вдруг показался ей чужим — словно она говорила на нём в последний раз целую вечность назад.

— Вот поэтому мне нужна твоя помощь, Чоксо. Никто другой не справится с этой задачей.

Вакхалиец глубоко вдохнул, будто собираясь с силами.

— Сколько времени?

— Три месяца.

Чоксо снова выругался — на этот раз громче, выразительнее. Затем, резко развернувшись, направился обратно к Одашу.

Анна вдруг уловила взгляд мензина — заинтересованный, но с едва заметной ноткой обиды. Сперва она не поняла, в чём дело, но догадка пришла быстро, словно лёгкий ветерок, развеявший туман.

Мужчине не понравилось, что Анна разговаривает с вакхалийцем на незнакомом ему языке. Она видела, как в его глазах на миг вспыхнуло что-то неуловимое — не гнев, нет, скорее… ревность? Или просто досада от того, что часть разговора прошла мимо него, осталась за невидимой чертой?

Но, несмотря на внутреннее недовольство, Одаш не произнёс ни слова упрёка. Ни тени раздражения не промелькнуло на его лице. Лишь лёгкая складка между бровями да чуть сжатая челюсть выдавали его чувства.

Он молча отвернулся, вновь сосредоточившись на своём занятии. Движения его стали чуть резче, чем обычно, будто он пытался упрятать невысказанные мысли в ритмичном повторении упражнений. Анна на мгновение задержала на нём взгляд — и в груди шевельнулось странное чувство: смесь вины и нежности.