Маленький человек первым юркнул обратно в комнату, на ходу шепнув:

— Веди себя хорошо.

Чоксо переступил порог.

Комната была светлой, залитой мягким светом масляных ламп. В центре, на низком диване, сидел молодой господин — темноволосый, с резкими чертами лица, в дорогой, но не вычурной одежде.

Чоксо мгновенно опустился на колени, коснулся лбом пола — как того требовали правила.

— Подними голову, — прозвучал приказ, спокойный, но властный.

Чоксо послушно поднял взгляд.

Молодой мужчина рассматривал его с явным интересом — не как вещь, не как раба, а как человека. Чоксо не удержался — ответил тем же. В его глазах читался молчаливый вопрос: зачем я здесь?

— Ты знаешь, кто я? — спросил мужчина.

Чоксо молча качнул головой — отрицательно, сдержанно. За его спиной евнух недовольно зацокал языком, словно раздражённый стрекот насекомого в знойный полдень.

— Перед тобой, раб, сам мензин Одаш Баладжар, первенец Повелителя Джихиньяра Баладжара, — произнёс евнух с нарочитой важностью, растягивая каждое слово, будто декламировал священный текст.

Чоксо едва заметно усмехнулся — уголками губ, почти незаметно.

— И что сыну вождя нужно от простого раба? — спросил он на ломаном языке Аркахаллы, и в голосе его не было ни подобострастия, ни страха.

Евнух зашипел, как рассерженная змея. Замахнулся — явно намереваясь ударить наглеца, — но замер: повелительный жест Одаша остановил его на полпути.

— Я слышал, что вакхалийцы — искусные воины. Это так? — снова обратился к рабу Одаш, и в тоне его не было насмешки — лишь чистый, беспристрастный интерес.

Чоксо хрипло рассмеялся — звук вышел грубым, словно скрежет камня по металлу.

— Если бы это быть так, Чоксо не стоять бы здесь на коленях, — ответил он, и в словах его не было горечи — только трезвая, беспощадная правда.

— Вай-ай-ай! — вновь запричитал евнух, дрожа от негодования. — Да как ты смеешь дерзить, раб?! Простите, мензин, этого раба следует поучить правилам!

Чоксо медленно повернул голову к евнуху. В глазах его вспыхнул холодный огонь.

— Уже не ты ли будешь этим заниматься, недомуж? — произнёс он тихо, но так, что каждое слово ударило, как хлыст.

Евнух побагровел. Губы его задрожали, пальцы сжались в бессильной ярости. Но прежде чем он успел ответить, раздался смех — звонкий, искренний, неожиданный.

Одаш смеялся.

Оба спорщика разом умолкли, повернули головы к нему.

— Ты мне нравишься, Чоксо, — отсмеявшись, сказал Одаш. Он словно не заметил изумления вакхалийца — того, что мензину известно его имя. — Я хочу, чтобы ты стал защитником моей женщины.

Чоксо снова качнул головой — резко, решительно.

— Чоксо не может.

Абби картинно закатил глаза, словно говоря: «Ну вот, опять…»

— Почему? — спокойно спросил Одаш, не теряя терпения.

— Чоксо поклялся служить белой женщине. Никому другому Чоксо служить не будет. Он слушать приказ потому что эта женщина здесь, — ответил вакхалиец, и в голосе его звучала непоколебимая твёрдость.

Он сам не понимал, почему решил ответить честно. Почему этот человек, сидящий перед ним, вызывал странное, почти необъяснимое доверие. Чоксо ждал гнева, наказания — но вместо этого на губах Одаша расцвела одобрительная улыбка.

— Ты была права, — произнёс он, обращаясь куда-то в сторону.

Из соседней комнаты, шурша дорогими тканями, вышла девушка с ярко-синими глазами — словно два осколка небесного льда. Чоксо замер, уставившись на неё в немом изумлении.

— Здравствуй, Чоксо, — улыбнулась она, и в её голосе звучало что-то тёплое, знакомое.

***

— Чоксо должен обучать сына вождя? — спросил вакхалиец, всё ещё не до конца осознавая происходящее.

— Повелителя. Сына Повелителя, — в который раз терпеливо поправила его Нина, и в уголках её губ мелькнула едва заметная усмешка.

Вакхалийца уже успели искупать, переодеть, накормить и ввести в курс дела. Всё было проделано с той размеренной деловитостью, с какой во дворце исполняли любые распоряжения.

— У них повелителей называют вождём, — пояснила Анна, обращаясь скорее ко всем присутствующим, нежели к кому-то одному. Затем вновь повернулась к Чоксо: — Самое главное — об этом никто не должен узнать. Для всех ты просто мой охранник.

— Чоксо и так слуга белой женщины, — покорно ответил мужчина, склонив голову. В его тоне не было ни тени сомнения — лишь твёрдая решимость следовать клятве.