Ардэн не ответил. Лишь коротко кивнул — и тренировка началась.

Рядом, словно две настороженные тени, замерли Чоксо и Абби. Их взгляды на миг скрестились — в них читалась давняя, невысказанная неприязнь. Эти двое так и не нашли общего языка: при каждой встрече обменивались колкостями, искали повод уязвить друг друга. Но сейчас оба сочли, что момент неподходящий, и синхронно отвернулись, сосредоточив внимание на сражающихся мужчинах.

Анна же, не теряя времени, схватила Нину за руку и отвела в сторону — туда, где их разговор не мог достигнуть чужих ушей.

— Нина, как ты могла привести сюда Ардэна? — прошипела она, едва сдерживая волнение.

— А что такого? — искренне удивилась наложница, вскинув брови. — Ардэн — лучший воин из тех, кого я знаю. Ему я доверяю, как себе. Он точно ничего никому не расскажет.

— Да, но… — Анна беспомощно развела руками, не находя слов.

— А, ты об этом, — мгновенно поняла Нина и мягко улыбнулась. — Можешь не волноваться. Я же ещё тогда говорила: всё пройдёт так, что он будет думать, будто всё было сном.

Да, Анна помнила. Помнила всё до мельчайших деталей — в том числе и графин с красноватой жидкостью, что стоял тогда на столе в комнате Ардэна. Но память эта не утешала, а лишь множила тревоги. Что, если правда всплывёт? Как отреагирует Одаш? Мысли крутились в голове, словно острые осколки, и Анна, прикусив губу, невольно сжала пальцы в кулаки.

Она перевела взгляд на мужчин. Те стояли, опустив мечи. Ардэн что-то спокойно объяснял, жесты его были точны, движения — сдержанно-плавные. Одаш слушал, сосредоточенно, с тем серьёзным выражением лица, которое появлялось у него, когда он действительно пытался понять, вникнуть, запомнить.

Анна невольно признала: Нина была права. Лучшего учителя для мензина не найти. Ардэн не выглядел человеком, способным на предательство. В нём чувствовалась твёрдость, внутренняя цельность — не показная, а та, что рождается в боях и испытаниях. И мастерство его не вызывало сомнений: когда он демонстрировал Одашу очередной удар, меч словно превращался в продолжение его руки — живой, послушный, смертоносный.

Руки…

Мысль вспыхнула неожиданно, обжигающе. Анна вдруг вспомнила — с пугающей ясностью — как эти руки, сейчас столь уверенно держащие оружие, могли быть нежными, ласковыми. Воспоминание ударило в грудь, заставило сердце сжаться. Она резко встряхнула головой, будто пытаясь вытряхнуть из сознания непрошеные образы. Но щёки уже предательски пылали.

— Не понимаю, как он вообще согласился? — пробормотала она, отводя взгляд в сторону. Слова вырвались сами — тихо, почти шёпотом.

— Я могу быть очень убедительной, — с лёгкой улыбкой ответила Нина.

Анна лишь молча кивнула. В этом сомневаться не приходилось.

Время текло неспешно, словно мутная река в знойный полдень: дни растворялись в ночи, ночи — в рассветах. Жизнь шла своим чередом, но в её размеренном течении зрела перемена — медленная, неумолимая, как прорастание семени сквозь каменную крошку.

Обучение мензина Одаша продолжалось.

Каждую ночь Анна и Одаш погружались в мир наук — в лабиринты цифр, в хитросплетения слов, в законы, что правили миром. А днём Чоксо и Ардэн брали его в оборот: мечи свистели в воздухе, пот заливал глаза, мышцы горели от напряжения. Мужчины выстроили систему тренировок с холодной расчётливостью мастеров — ни один не стремился перетянуть внимание на себя, напротив, их методы дополняли друг друга, как два клинка в умелых руках.

И — удивительное дело — это работало.

Одаш двигался вперёд. Медленно, но верно. Шаг за шагом. Уже не спотыкался на каждом упражнении, уже не вызывал у Чоксо едких замечаний. Вакхалиец перестал называть его «кхаарад» — «криворукий». Это было маленькой, но значимой победой.

Лучше всего Одашу давалась верховая езда. Здесь даже Чоксо не мог придраться — ни к посадке, ни к управлению, ни к тому, как легко и естественно он сливался с конём в единое целое. Оказалось, в своём заточении Одаш находил утешение в общении с лошадьми. Он часто выезжал — правда, под строгим присмотром, и далеко ему не позволяли удаляться. Но те краткие мгновения свободы оставили след: в его движениях жила память о ветре в гриве, о ритме копыт, о чувстве полёта.

Хуже всего обстояло с математикой.

Однажды спор с Анной по поводу очередного уравнения перерос в ссору. Два дня они не виделись — ни занятий, ни тренировок. Тишина повисла между ними, тяжёлая, как свинцовая туча. Но Одаш понимал: всё это — для него. Для его будущего. И потому пришёл мириться сам — без слов, просто встал у её дверей, глядя прямо, без тени обиды.

В гареме об их ночных встречах знали все.

Наложницы перешёптывались, прикрывая улыбки ладонями. Шутили о «выносливости и непомерном аппетите» мензина, перевирали, приукрашивали, смеялись.