Жалко ли мне её было?

Нет.

Ни капельки, начиная с того самого дня в больнице, когда я от врача узнал, что Настя в деликатном положении. На начальном сроке. Совсем ведь ещё зеленая, без гроша за душой, без брони и защиты в виде хоть каких-то родственников. Что мне надо было делать?

Оставить её прямо там в палате разгребать все последствия самостоятельно? Ну, я, конечно, мудак редкостный, с этим никто не поспорил бы, но не совсем же конченый.

Или выскоблить ее под шумок, а затем сказать, что так и было? Ну, блять! Дно же...

Она бы в сердцах дров наломала совершенно точно, а потом бы волосы на заднице пинцетом всю жизнь драла, вспоминая меня «добрым» словом. Да и, в конце-то концов, это ведь мой ребенок. И не абы от какой курицы продажной, а от Насти.

От единственной женщины, благодаря которой у меня случилась основательная течь мозга. И которую я так и не смог к себе привязать.

А тут, как подарок небес.

Смотрел на нее тогда в день нашего прощания, как она, словно полудохлый воробышек жалась на скрипучей казенной больничной койке и понимал, что меня кроет. Капитально. И я все еще до рези в глазах хотел ее в своей жизни и в своей постели.

Пусть даже вот такую...

Переломанную.

Кости срастутся. Крепче будет. Этот мир жесток. В рафинированном, ванильном пузыре, где до этого жила Настя, обремененном моралью, нормами и правилами приличия сильных людей было днем со гнем не сыскать. Он был наполнен лишь рабами, которые словно трутни покорно крутились во благо того, чтобы такие, как я, ни в чем себе не отказывали.

Как только кровавый туман обиды рассеется в ее голове, она поймет, что я не такое уж и чудовище, каким она меня считала. И что все это было не зря...

Уж в моем случае, так уж точно.

Я ведь четко знал, что нас ждет дальше. И что выбора у Насти нет. Поэтому и подарил ей эту передышку, а для себя вынужденную от нее изоляцию, от которой едва не сошел с ума. Если бы не подготовка к ее возвращению в мою жизнь и постоянная за ней слежка, то вообще, хуй его знает, как вывез бы.

А так у меня была постоянная с ней связь.

Через подкупленного мной доктора. Через подаренный мной телефон и ноутбук, которыми она все-таки начала пользоваться. И через парней, которые были к ней приставлены.

Я скучал.

А когда наконец-то увидел ее вчера, выбежавшую из клиники, то едва не схлопотал сердечного приступа. Хотелось схватить ее, прижать к своей груди и сказать, что все будет хорошо. Но пришлось отыгрывать по заранее тщательно продуманному моему плану. Чтобы Настя не втемяшила себе в очаровательную головку, что она здесь пися важная и что-то решает.

Ибо хозяином ситуации был лишь я.

В любом случае ничего не изменилось бы, а так мы из точки А в точку Б добрались всего за пять минут, а не спустя три часа бесцельной бабской истерики. И в этом тоже был неоспоримый плюс.

Если резать все равно придется — делать это нужно быстро, жестко и без анестезии. Боль должна стать напоминанием, что жалость к себе — это самая бесполезная роскошь на свете.

Я выдохнул, когда Настя приняла единственно правильное решение.

А затем вспыхнул ярким пламенем, понимая, что она наконец-то стала полностью моей.

Моей Куклой.

Разумеется, я понимал, какими мыслями она была заполнена в тот момент под завязку. Верой, что это все временно. Что она обязательно мне феерически отомстит и я горько пожалею о том, что сделал с ней. Что бог все видит. Что справедливость восторжествует.

Бла-бла-бла...

Вот только я прекрасно знал, чем все это плебейское говно хорошо смывалось, не оставляя после себя даже мерзкого душка былых печалей и обид. Настя умная. А окситоцин и эндорфины сделают ее еще умнее. Со временем...

— Иди сюда, — сказал я тихо и поманил ее к себе. — Скрепим нашу помолвку поцелуем.

И она не ослушалась...

Встала медленно, словно непобежденная королева, и шагнула ко мне. В прекрасных голубых глазах стояли слезы, губы подрагивали, грудь ходила ходуном, пытаясь усмирить внутренний протест. Но, несмотря на все это, марку Настя держала крепко.

Вот!

Именно поэтому я и не списал ее в утиль, как только узнал, что внутри нее живет наш ребенок. Была бы она доступной размазней, продавшейся мне за брендовые шмотки, и я бы незамедлительно вычеркнул ее из своей жизни. Потому что такие, как я, на блядях не женятся.

Блядей лишь ебут. Их не уважают. Их не ценят. Их не делают частью своей жизни. Они — расходный материал для удовлетворения низменных потребностей. Всё Настя же, даже будучи никем, была выше всего этого дерьма. И купить ее я не смог, потому что такие девушки банально не продавались, ибо были бесценными.