Как он мог?

Господи, это ведь ребенок! Он живой! Он не должен рождаться в мире, в котором он был не нужен собственной матери. Я, как никто это, знала, черт возьми!

Но Панарину было плевать, и он продолжал гнуть свою линию.

— А дальше у тебя есть два варианта развития событий. Первый — ты рожаешь ребенка, и я его у тебя забираю. И более никогда ты его не увидишь. Ты для него просто перестанешь существовать. Навсегда.

— А второй? — прохрипела я, чувствуя, что совсем скоро мне метафизически пустят пулю в лоб.

И не ошиблась.

— А второй — ты выходишь за меня замуж, и наш малыш не родится залетным ублюдком. Он появится в семье, где есть папа и мама. И нет, это не будет фиктивный брак. Я буду трахать тебя, когда захочу, где захочу и сколько захочу. А ты мне будешь улыбаться.

Затем сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бархатную коробочку. Поставил ее передо мной в открытом виде, демонстрируя кольцо с огромным квадратным бриллиантом. Кивнул на него и пожал плечами.

— На принятие решения у тебя есть пять минут. Время пошло...

Настя

— Ты — моральный урод, Сереж, — подняла я на Панарина воспаленные, набитые едкой солью глаза.

— Да? — вопросительно вскинул он брови, явно потешаясь над моими словами. — Надо же. А я думал, что моральный урод — это тот, кто женщину отодрал без защиты, не задумываясь о последствиях и лишь в свое удовольствие. А потом, когда последствия все же случились, просто взял и самоустранился.

— Я бы отдала все на свете, чтобы ты так и сделал, — прохрипела я, судорожно всхлипнув.

Но в ответ Панарин лишь развел руками и равнодушно подытожил простую, но ужасающую суть своего ультиматума.

— Я здесь, Настя. И у тебя осталось всего четыре минуты. А дальше выбора уже не будет, детка. Потому что я не добрый самаритянин. Я, представь себе, слегка зазевался танцевать странные танцы под твою дудку. Поэтому ты берешь это гребаное кольцо и надеваешь его себе на палец. Либо не надеваешь, и я все равно получаю то, что хочу. Давай, моя хорошая, оцени щедрость моей черной души.

— Мы могли бы..., — я попыталась хоть как-то его умаслить и повернуть вектор его сбрендившего сознания к логике и свету. Но зря старалась.

Я лишь еще сильнее разозлила это слетевшее с катушек чудовище.

— Нет, не могли бы, блядь! Понятно? Потому что об этом надо было думать до того, как все так эпически усложнилось, Настя. А теперь будет только так, как я сказал: либо наш ребенок родится в браке, либо у него вообще не будет матери. Я ясно выразился? Или необходимо еще раз повторить для особо одаренных, чтобы прелесть ситуации наконец-то угнездилась там, где нужно?

Я отвернулась.

Стихнула дрожащие ледяные пальцы. Затем их же вскинула к губам, пытаясь не скатиться в истерику. Чертовски трудная задача, когда тебе банально предлагают выбрать, где утопиться: в прогорклом болоте или в чане с помощью.

Вот уж не знаю...

Но черт побери! Еще час назад я думала, что легко и просто лягу на операционный стол, раздвину ноги и дам выскоблить себя подчистую. Потому что не хотела, чтобы меня что-то связывало с этим ужасным человеком. Потому что мне не нужен был плод от насильника. И потому что я и помыслить не могла, чтобы моего малыша ждала такая же судьба, что была уготована и мне. Ни один ребенок на свете не должен рождаться вот так — когда он «залетный», ненужный и нелюбимый.

А теперь?

Теперь я понимала, что если отдам своего малыша Панарину, то обреку его на ту же боль, что пережила и сама. С одной лишь разницей — это будет существование в золотой клетке. Без любви! Потому что монстры на любовь неспособны априори.

Откажусь от него — и это будет не выбор. Это будет казнь!

Я приговорю его, еще крошечного и не родившегося.

И себя. Потому что не нужно меня пугать адом — я уже в нем жила!

Но что будет потом, когда Панарин сдержит свое слово? А он сдержит, я в этом даже не сомневалась. Он будет мстить мне через ребенка, обеспечивая мне нескончаемую пытку день за днем и так до конца жизни просто потому, что я под него не прогнулась.

И будет кайфовать, видя мою бесконечную агонию.

А я стану для своего малыша НИКЕМ. Просто потому, что свою гордость поставила выше его счастья. И изменить уже будет ничего нельзя.

Вывод?

У меня был лишь второй вариант, где я ценой собственного тела, свободы и достоинства, вырву у Панарина право быть матерью. И я буду видеть свою кроху каждый день. И смогу дать ему все, что не дала мне самой моя собственная мать. Я буду обнимать его, кормить и петь ему колыбельные.

Я их не знала.